Мир нам. Часть 2

Глава 1. Встреча

«Понимаешь, я очень хочу проиграть,

до смешного хочу проиграть

сдаться в плен и спокойно спать»

Макс Фрай

Я не принадлежу себе… Как бы не так! Я никому не принадлежу!

Моя судьба была известна мне с детства, хотя окружающие не замечали символов, предсказавших моё будущее. А началось всё с того, что я появилась на свет в первую минуту первого дня нового тысячелетия по древнеилларионскому стилю, в День Воина. В год моего рождения этот праздник совпал на всех планетах Галактики, несмотря на разные периоды вращения, что случается лишь раз в 4600 аррорских лет[i]! Только по сему знаменательному совпадению следовало понять, что я не стану смиренной и покорной! Вот только не верят в моей стране в символы и приметы. А уж в семье…

Меня с малолетства окружала жестокая и циничная аррорская знать. Круг моего общения делился на два лагеря в соответствии с положением в обществе: одни презирали и третировали меня, прочие же откровенно пресмыкались. Мне не довелось услышать ни одного ласкового слова, произнесённого открыто в полный голос, даже от тех, с кем я связана узами крови. Для отца меня не существовало вовсе, его интересовал только старший сын. Возможно, о моем существовании он не знал вообще.

Мать тоже была увлечена удовлетворением собственных амбиций и интригами. Впрочем, ничего удивительного, из всех постулатов Свода Законов Клана [ii] она с особым рвением следовала двум: «живи лишь в своё удовольствие» и «живи по Закону, но презирай законы». Она периодически пыталась обучать меня в духе Алого Источника. Это случалось, когда ей надоедало издеваться над своими рабами, и она вдруг вспоминала о досадном недоразумении, считавшемся её дочерью. Её редкие уроки яркими вспышками врывались в моё детство, ведь по сравнению с ними пытки показались бы лёгким дискомфортом. Ради выживания мне очень рано пришлось стать притворщицей, сжиться с ролью жестокой и надменной аристократки. День за днём блуждая в тумане без ориентиров, я прячу себя, изощряюсь во лжи и жестокости, лишь бы не обнажиться вновь.

Мне несказанно повезло, каким-то чудом среди толпы пошлых безжалостных лицемеров нашлись исключения, они стали мне почти друзьями. То немногое светлое, что ухитрялось по крупицам проникать в моё детство, совершалось в обстановке строжайшей тайны, но всё-таки принесло свои плоды. Подле меня всегда оказывался кто-то, способный подать пример рассудительности, подлинного благородства, доброты и сострадания. Мои негласные наставники помогли мне стать такой, какая я сейчас... Хотя нет. Именно сейчас своим побегом я перечеркиваю все их труды! Некрасиво, неблагородно, неблагодарно!

— А главное — не вовремя! — с досадой прошептала я.

Я убегала уже почти три дня. Решившись покинуть дом, я отдавала себе отчёт, что придётся трудно. Я представляла, что меня поймают в тот же день, моё воображение рисовало то ожесточенные кровавые схватки, то стремительную гонку. Однако ни одно из предположений не оправдалось: меня не захватили ни в городе, ни в лесу, где я блуждала уже двое суток. Что касается трудностей дальнего пути, так я, как оказалось, даже не представляла к чему готовиться. Ну, ещё бы! Где я жила?! В «капсуле» с трехразовым питанием, вдохами по расписанию и бронированными стенами, обитыми войлоком, из которой меня извлекали лишь чтобы продемонстрировать родне или поистязать. Это у нас называется аристократическим воспитанием. В светском обществе, подле апатичных и бездарных графских и лордских отпрысков в компании с их циничными ограниченными лизоблюдами-родителями, могла ли я адекватно судить о презираемом внешнем мире?

Моя мать, желая сломить мой дух, всячески старалась убить во мне способность к рассуждению, способность самостоятельно принимать решения... Она лишила меня права слова, лишила права выбора. По Закону я принадлежу ей. Стоило мне произнести единственное неосторожное слово, тень собственного мнения, и мать запихивала меня в телепатическую камеру[iii], где я получала свои 40 плетей. Я явственно чувствовала, как кожа рвется лоскутами, зубы ломаются от боли, а глаза заливает кровью и потом, и бесполезно было твердить себе: «это только иллюзия». После наказания в состоянии, граничащим с обмороком, меня приносили в мои покои. Иногда ей не требовалось даже повода. Её не устраивало во мне абсолютно всё: волосы русые, а не чёрные, глаза серые… Однажды мать хладнокровно рассуждала, что стоит наконец-то избавиться от «пятна на своей репутации» и бросить меня в кипящий котёл. Страх, вспыхнувший при этом на моём лице, тоже доставил ей удовольствие.

— Лучше бы так и сдалала…

Мне доводилось видеть, как крепкие мужчины, которым выпало на долю провиниться перед ней, пускали в телепатической камере слюни, будто младенцы. Им уже не стать нормальными, они сломанные куклы. Но есть в их состоянии преимущество – для них все закончилось, и напряженного ужаса больше не было в глазах, как не было и иных чувств.

Мать рассчитывала, что ее угрозы повергнут меня в ужас. И повергли, но не сломали. Моя кровь кипела от ярости. Двойные стандарты, чтоб их! Разве я не видела, как за закрытыми дверями на «особых вечерах» в честь её дня рождения обездвиженным рабам режут горло, чтобы наполнить кубки?! Двор погряз в пороке, убийства остаются безнаказанными, имущество забирают, выбрасывая на улицы целые семьи, устраивают пьяные оргии, и одновременно никто не вправе поступать, как желает, если это противоречит традициям и этикету! Магия под запретом, но фактически страной правит маг. Намерение поступать гуманно, справедливо сразу пресекается, считается признаком слабости, а потому неприлично, нелояльно. А ведь существуют ещё и законы, которые вдалбливаются аррорцам в мозг с рождения, которые любой должен знать наизусть, и в них говорится о правах, ценностях и свободах, об ответственности, обязательствах правителей.