Мир, написанный о ней

она уйдёт

Я проснулся от того, что мелкий луч из окна всё же смог просочиться в спальню. Он поиграл с блестящими каплями на люстре, отразился в зеркале, а после нашел мои глаза. Блики показались светлыми пятнами на веках и заставили рефлекторно зажмуриться. Глаза сжались в узкую полоску, но это не оказало должного эффекта. Белые пятна мешали провалиться в сон. Тогда, единственное, что мне оставалось делать, приложить усилия и перевернуться на бок. Тело оказалось еще тяжелее, чем я мог себе представить. Спина гудела, а задубевшие мышцы в руках неохотно перемещались на теневую сторону комнаты. И вот, я переместился туда, где простой свет не смог бы помешать мне восстанавливать телесное здоровье.

Но вдруг мой слух потревожил звук до боли знакомых шагов. Сон сняло как рукой. Глаза широко распахнулись. Я вскочил на постели, глядя в сторону двери, откуда и доносился тревожный звук копошения. Мягкая походка, легкая поступь – это Её шаги. Не успел я до конца до конца прийти в тело, как дверь, на которую так нещадно пялился минут пять, распахнулась. Она встала между комнатами, оперевшись на косяк. «Европа» в утренних лучах была бесподобна. Особенно её белые растрепанные волосы. Хотя мне намного приятнее были ее безупречные укладки. Но в этих безупречных укладках никогда так не играло солнце, их не золотили мягкие лучи, хотя я очень любил на это смотреть. солнце заплелось в волосы так искусно, будто передо мной стояла блондинка. Она стояла в одной мужской рубашке. В руках держала маленький поднос с двумя чашками ароматного кофе.

- наконец-то проснулся.

Смех пронзил тишину. Она вошла в спальню, поставила поднос на прикроватную тумбу и упала на подушки рядом со мной. «Европа» растянулась, как кошка, смяла под собой одеяло и улеглась на бок, подперев рукой голову. Она смотрела на меня. Её светлые глаза исследовали каждый сантиметр, пока я в недоумении продолжал сидеть без движения. Она приподнялась на руках и стала с внимательностью врача вглядываться в мое выражение. Вердикт оказался прост.

- это всего лишь ты.

Два сухих слова. Еле выдавленных после них у моей «Европы» потерялся весь интерес и задор. Это все было, конечно, очень интересно. И почему она была так расстроена. Хотя до этого светилась от радости, почему она с таким удовольствием демонстрирует беспорядок на своей голове и явно пренебрегает своим элегантным видом. Но это потом.

- что произошло в мое отсутствие?

- открыто в мире вокруг ничего не поменялось, - начала «Европа», - Мегаполис стоит и не колеблется.

- а ты.

- а я… я и г-н Лит съехались. – Она села на подушки, прислонившись к изголовью спиной, взяла чашку кофе, ритуально покружила её и, не торопясь, сделала глоток. Поставила. – Мы уже два месяца живем вместе. И спим тоже.

- понятно.

- я уж думала, что ты оставил нас в покое.

Она взяла в руки чашку с горячим напитком снова и стала согревать свои руки от холода, что проникал из окна на микропроветривании. Легла спиной на изголовье кровати и, приятно расположившись, стала пить. Я отодвинулся подальше и отыскал на полу ночную рубашку. Всё было раскидано и помято, но это уйдет само. В шкафу меня уже ждали выглаженные чистые комплекты, свежие и готовые к носке. Пока я одевался, несколько раз ловил на себе Её взгляды. Ее привлекали росчерки на спине Лита, как я понял, от ее ногтей. Они нравились Ей. Как только я застегнул последнюю пуговицу рубашки, «Европа» потеряла ко мне интерес, поставила на тумбу пустую чашку. Потом открыла один из ящиков, вынула комплект белья и вышла из спальни, прикрыв дверь.

Я вышел чуть позднее. В гостиной Её не оказалось, зато был отчетливо слышен звук включающегося душа и капли воды, падающие градом на плитку. В большой комнате было всё также относительно чисто. Единственное, все же что-то изменилось. То ли большое количество женской одежды в пакетах, то ли большие цветочные горшки, которые свойственно держать слегка постаревшим одиноким дамам, то ли кот, который терся о мою ногу.

Она даже кота успела завести.

Люстры в этой комнате были выключены. Из-за этого в ней царил приятный полумрак. Источник света был только один – горстка лучей, проникающая сквозь большие тяжёлые шторы. Все окна оказались завешены, и только мелкий кусочек у перекладины позволял пускать на стену солнечных зайчиков.

Я рассмотрел, как в темноте от меня попряталось нечто, висящее на стене и пугающее своей тёмноватой окантовкой. Хотя, разве после двух месяцев меня должны были смущать новшества? Наверное, если они касались Её – должны. Я посмотрел получше – действительно. Темные рамки попрятались от меня в темное и не хотели попадаться на глаза. Некогда там было свободное место. Я это помнил, поэтому они вряд ли могли действительно ускользнуть от моего глаза. Одна из рамок, та, что окружена маленькой гирляндой, сбилась вбок. Мой внутренний критик не выдержал и секунды. В целом, я и не пытался с ним бороться. По какой-то инерции пришлось подойти и поправить картину. Как оказалось – меня туда дёрнул издевающийся метафорический бес. Со всех этих фото в гостиную смотрели счастливые глаза двоих. Два до боли мне знакомых человека.

Её сияющие глаза смотрели на меня через стекло. Отовсюду. В парке, со своей собакой на выгуле, с кошкой, в театре. Везде рядом с ней, так же ярко сверкала улыбка мужчины. Лит придерживал руки «Европы» фалангами пальцев, всюду вёл Её. Сидит рядом с Ней на красных сидениях кинотеатра, делал сотню, кажется, фото с рук и везде оставлял для Неё место в кадре.

Этими рамами были заклеены стены. Видно, что моя «Европа» не теряла времени зря. Я провёл по одной из рамок пальцем и ощутил гладкую поверхность. Захотелось немного выпить. Я направился к знакомому бару под стойкой, распахнул дверцу и нашёл его набор таким же, каким я его оставил два месяца назад. я вынул два стакана и налил в один коньяка. Я сделал глоток под щелчок двери в душ.

- налей мне тоже. – Европа вышла ко мне, растирая волосы шёлковым полотенцем. Я плеснул во второй стакан и протянул Ей. Она обтёрла не до конца высохшие локти и пальцы об белый халат и приняла алкоголь в руки. Она осушила всё содержимое стакана за один заход и со стуком поставила на стойку пустой сосуд. Лицо поморщилось от горечи.