Мир, написанный о ней

не всем желаниям суждено сбываться

Я умираю от скуки.

Это странное ощущение оказалось ещё более разрушительным, чем я думал. Оно как непроглядная пустота – сколько бы ты не находился в неё – ничего не меняется и медленно становится привычным.

Я сидел на скамье в заполненном людьми парке. Я бы написал это так:

«солнечный день был настолько хорош, что даже самый заядлый домосед взял в охапку жену, дочь и собачку, чтобы насладиться им.»

Рядом со мной прошёл мистер, ведущий под руку напомаженную даму. Сквозь них я смотрел на играющих в песке детей. Старшие любовались собачкой около песка. Один из молодых парней вытащил на улицу корги. Обычно он гуляет с ней по парку вместо младшей сестрицы, которая жалобно строила глазки родителям ради этой собаки, а теперь безответственно складывает обязанности на сводного брата. А тот хвастается дорогой собакой и поднимает её за верхние лапы так, чтобы морда расплывалась и становилась смешной. Обычная и пустая жизнь. я даже задремал, пока пытался выследить что-то стоящее.

В комнатах тоже было как то пусто. Я не посмел снять те смешные фотографии в рамках со стен, поэтому из них до сих пор глядели весёлые голубые глаза. Ощущение было таким странным. Какое-то время я намеренно вглядывался в Её изображение. Я вставал с дивана и подходил к стене с фотографиями. Стоял, как вкопанный, смотрел, а потом щурил глаза и снова смотрел. Садился на диван или кресло и снова разглядывал знакомые силуэты. На фото Она была живой. Её яркие чувства виднелись в уголках губ и ямочках на щеках, в раскрытом машущем жесте и прикрытых от солнечного света глазах. Но странное чувство не покидало моего тела, отдаваясь по коже толпой мурашек. Я смотрел на Её портреты и никак не мог понять, почему от них по рукам пробегает холод? Почему, глядя на живую «Европу», я думаю, что смотрю на мёртвую? Я не хотел, чтобы эти фото исчезали, поэтому подошёл вплотную к стене. Эти лица будто дышали мне в спину и смеялись над тем, как я бессильно наворачиваю круги и утопаю в скуке. Это было больно. Впервые в жизни я чувствую, как тоскую по кому-то. Я в последний раз посмотрел на эти сюжеты. В эти довольные лица, в которых нет ни единого воспоминания обо мне. Ярость закипала. Я стал переворачивать рамки одну за другой, чтобы эти счастливые глаза перестали преследовать меня. Чтобы не было так больно. Уж лучше стена будет полна деревянных квадратов, чем провокацией чувств. С каждой перевёрнутой рамой наступало облегчение, которым невозможно было удовлетвориться до конца. С этим ничего нельзя было поделать даже после того, как все рамы начали глядеть от меня. Я, дрожа, отошёл назад. Всё покрыто спинками рамок. Ни одного лица, смотрящего на меня. Я один. Но почему же тогда не разжимаются кулаки?

Потому что я знаю, что за этими деревянными пластинами она всё равно улыбается. Я же всё равно знаю, что она там.

И я загораюсь в непонятном порыве. Разрываюсь на части, снова подхожу и срываю со стен эти несчастные фотографии, бросаю их на пол в одну большую кучу. С каждым новым порывом становится громче звук бьющегося стекла. Рамы падают под ноги, фотографии рвутся на части. Я даже не чувствую своих рук. Они будто отделились от меня, стали неподвластны голове. Я больше не могу смотреть на знаки присутствия Её.

Пол покрылся рамой и осколками. Стекло на вид показалось мне достаточно прохладным, чтобы сбавить мой пыл. Поэтому я осторожно упёрся в него лбом. Внизу был город. Всё такой же, каким он был и раньше. Машины, люди, чужая жизнь… Они даже не представляют, как тому, кто их написал, наплевать. Телефон беспрестанно гудел в моей спальне. Сотни сообщений от разных людей. Мир явно старается развлечь меня своими дешёвыми приёмами – не хочет умирать. Но я так устал от гудков, что просто закрыл глаза. Так хотел абстрагироваться, что пропустил мимо ушей всё, что предлагало моё сознание в качестве нового шоу. Но сейчас мне было не важно. Я ведь знал, что среди всех звонков и сообщений не будет ни одного от Неё. Только Её сообщения имели значение. А остальные, от которых телефон разрывался от вибраций – бесполезны. Я затянул шторы, закрыл жалюзи, закрылся и грохнулся на диван, утаскивая рукавом какую-то бутылку. Вино упало с журнального столика и разбивается вдребезги. Я испробовал весь алкоголь уже достаточно давно. Выпивка перестала приносить тот кратковременный эффект, который я ощущал в этом мире после спирта. Я устал и больше не могу пошевелить конечностями. Меня придавило так, что я могу только закрыть глаза ладонью и остаться так до того момента, пока источник силы не явится сам. Осталось только глядеть в потолок сквозь пальцы. Так невыносимо. Я был готов писать про что угодно, о чём угодно. Я готов был взять любой дуб и расписать о нём сотню строк. Написать о нём главу или целый рассказ. Но это скучно. Я взял со столика, откуда упала бутылка, ручки. Пять штук с синими чернилами. Внутри почти всё было забито синенькой жидкостью. И я начал кидать по одной в потолок. Потолок был плотный, твёрдый, поэтому вряд ли хоть раз ручка могла бы остаться там. Я начал кидать ручки без надежд просто потому, что надежда неожиданности оставалась. Естественно, ни одна из них не дала того результата. Да я в него и не верил. Ручки просто валились вокруг меня канцелярским дождём.

На грохот из своего угла на меня блеснули два янтарных глаза. Кот смотрел на меня из тени всё это время. Но когда я начал крушить дом, в котором он жил, решил всё же выползти навстречу. Я не знал его клички. Может, у него её даже нет. Кот повёл пушистой лапкой в мою сторону, и подбежал ко мне, обегаю лужу вина у дивана. Кот, я бы даже сказал котёнок, запрыгнул на подушки и через всю длину добрался до меня и улёгся на моей груди. Он был тёмный, почти чёрный, и очень маленький. Словно живая тень. Я погладил его между ушей по направлению шерсти. От макушки до хвоста. Котёнок замурчал. Он, видимо, признал во мне своего человеческого хозяина. И, по мурчащей реакции, Лит обращался с ним как с маленьким сокровищем. Пока кот мурчал, вольготно расположившись у моих рёбер, я закрыл глаза и впустил в себя остающиеся кошачьи вибрации. Такая медитация немного успокоила нервы и дала сил погрузиться в дворец личных мыслей. Я задумался.