Мир пробуждённых. Один поцелуй до ненависти

Глава 17

— Как же вкусно! — я блаженно зажмурилась. — Где ты так научился готовить?

Трудно поверить, что Глеб вообще умеет обращаться со сковородкой.
Я-то всегда думала, что максимум, что он поднимает, — это гантели… ну или голос, когда злится.

— А ты что, думала, завтраки мне готовит личный шеф-повар? Или я заказываю еду из ресторанов? — он смотрит пристально, наблюдая, как я почти расправилась с рыбой.

— Ну-у… — протягиваю я и замахиваюсь на новый кусочек. — А разве это не так?

— Отчасти, — усмехнулся Глеб. Он по-хозяйски сел напротив, облокотился на стол и кажется, что сам готов меня съесть.
Кожей чувствую — разговор ему нравится.

— Я с пятнадцати лет живу отдельно, Лада.

У меня чуть не отвисла челюсть. Хорошо, что успела сглотнуть.
— Но ты скоро и сама всё узнаешь про оборотней и наш уклад, — добавил он небрежно. — Не буду грузить тебя перед сном не интересными фактами.

Вот вредина!

Стоит разговору стать интересным как сразу начинается «не буду грузить»!
Но, то ли от усталости, то ли от вкусного ужина, не захотелось ссорится.

Лёгким движением шлёпнула лиану, тянущуюся к вилке, и вздохнула:

— Ну-у-у-у расскажи-и-и. Интересно же — как ты, несовершеннолетний, жил один? Где жил? – как маленькая канючила.

Глеб усмехнулся, и вдруг… выпустил когти.
Металл скользнул по столешнице с неприятным звуком. Я вздрогнула.

Но мои фиалки мигом все поняли, втянулись и угомонились. Джунгли исчезли.

— Не дуйся. Скоро сама всё поймёшь, — спокойно произнёс Чернов и щёлкнул меня по носу.

— И всё-таки… — я чувствовала, как он начал расслабляться, и стала настаивать.

— Если в семье оборотней, кроме альфы, появляется ещё один сильный молодняк… остаётся два выхода: уйти или подчинится. Я выбрал первое. Съехал — в мамину квартиру.

— Тебе было страшно? Тебя выгнали? — выдохнула я, уже клюя носом.

— Страшно — это когда воля альфы проходит по тебе, как самосвал. А потом внутри скручиваются кишки, словно кто-то дергает за невидимые ниточки, заставляя подчиниться, но ты не двигаешься с места, даже под угрозой смерти.

Парень замолчал.

Я невольно задержала взгляд на его лице. Глаза — глубокие, серые, как ночное озеро — казались особенно живыми.

Не припомню, чтобы он когда-либо выглядел таким… настоящим.

Дрожащими пальцами коснулась его сжатого кулака. Костяшки — твёрдые, шероховатые, будто выточены из камня.

— Я не знала, что у вас всё так… жестоко, — прошептала я, не зная, как иначе сочувствовать парню.

— Это не жестокость. Это язык силы, — сказал он, глядя прямо мне в душу. — И хорошо, что тебе его не понять. У тебя другой язык — свет. И скоро к этому свету потянутся. Захотят быть рядом. Украсть его.

Он вдруг напрягся, выпрямился — будто вспомнил, с кем говорит, или испугался, что опять оттолкну.

— Так что слушайся меня! Не флиртуй в туалетах с кем попало и учись, — бросил резко.

Что именно его задело — моя жалость или вопросы — я так и не поняла.
Но за одно мгновение Чернов снова стал таким, как я привыкла его видеть: колючим, закрытым и властным.
И от этого защемило внутри — до кома в горле.

— Чернов, ты скотина! — срывающимся голосом бросила я, резко вставая. — Спасибо за ужин! Увидимся завтра! И, пожалуйста, хватит за мной следить!

Я вышла из комнаты, захлопнув за собой дверь, прижала холодные ладони к пылающим щекам.
Было обидно. Горько.

«Дура! Какая же я дура! Зачем я до него дотронулась?! Почему я не показала ему средний палец, как ответ на его запреты?» — мысленно взвыла я.
На секунду парень показался мне другим — тёплым, близким, почти родным. Но Чернов быстро вернул меня на землю.

Завтра, скорее всего, будет язвить и издеваться как всегда.
А ведь было это мгновение, глупое, трепетное… когда мне показалось, что он может быть нежным. Заботливым.

Телефон пискнул. Сообщение от Марины:

“Мелкая, ложись спать. Я у тёти Инны, заночую у неё. Завтра оттуда на работу.”

Тётя Инна — троюродная сестра папы и Маринки. Год назад она победила рак, а потом — при нашей поддержке — выкинула вещи своего благоверного с балкона.

Тот, пока она лечилась, отправил детей в интернат, в надежде на то,, что она не выживет. Пришлось выручать племянников, и с тех пор тётя Инна одна воспитывает двух шумных близнецов.

После всего пережитого у неё начались приступы паники, поэтому Маринка, а иногда и я, дежурим у неё. Просто чтобы поддержать. Или помочь с детьми, которые шумят, как целая армия.

"Развлекитесь там хорошо!" — написала я в ответ и пошла в душ. Уборку на кухне решила оставить на потом.

Это было ошибкой.

Погрузившись в тепло душа, я не сразу заметила, что в ванной кто-то появился.

По кафельному полу скользнула чёрная тень — неясный силуэт, не то человек, не то зверь.
Я зажмурилась, моргнула, надеясь, что это просто игра света.

Но скрипящий голос и длинные, изогнутые когти на неестественно вытянутых руках сказали обратное.

— Отдай… отдай мне её… вырву… сердце…
Шепот проникал в сознание, словно ржавыми иглами впивался в барабанные перепонки.

Всё вокруг замерло. Больше не было ни шума воды, ни привычного плеска в сливе — только этот чужой, хриплый, нереальный голос.

Тело застыло. Я не могла ни двинуться, ни закричать.
Будто приросла к полу. Лишь сердце в груди бешено трепыхалось, как птица в клетке.

Я с ужасом смотрела, как тень отрывается от стены и словно младенец, неуклюже, неумолимо идёт ко мне.
Жадные, крючковатые пальцы вытягиваются вперёд — к груди.
Она хочет меня. Хочет мою силу.

Инстинктивно сложила ладони чуть выше солнечного сплетения, словно прикрывая огонь, что начал пульсировать под ребрами.
С каждым шагом страшилища пламя росло.

— Н-н-нет… — с трудом мотнула головой и выдавила хриплое, искаженное страхом слово.