Мир-село и его обитатели

Розовое, тёплое… ворованное зерно

Дабы не всё о стародавних временах, подвигах и героях вести летопись, припомним здесь из «новых времён» случай, показательный и драматичный настолько, что часто он мне и сам вспоминается – то в ключе героическом, а то наоборот – настолько «за живое задело» и «за державу обидно», что как-то неловко становится…

Это был, 2003-й, кажется, год, в конце лета, в этот день отец отмечал своё 50-летие.

Тут как раз мне посчастливилось в самом что ни на есть сознательнейшем возрасте лицезреть – как будто хвост кометы догорающий – хоть что-то от застольной крестьянской культуры. Чтоб за столом оказалось десятка два человек разных возрастов, и песни ещё хоть немного попели, и в один день вытоптали кружок на траве и земле, чтоб зиял, как лысина или тонзура, как бетонный такой пятачок танцплощадки – хотя и не под гармонь уже…

Да и вообще насчёт элемента фольклорного тут довольно туго, но сохранилась, однако, одна из базовых, наверное, традиций – наливать всем самогону по стакашку всклянь, провозглашать короткие тосты (дальше-больше уже совсем простецкие, сродни знаменитому шариковскому, обычно какое-нибудь «Н-ну, давайте!»), постараться со всеми чокнуться и залпом опрокинуть, хорошо всё это закусывать и при том вести непрекращающиеся разговоры с шутками и смехом.

Разговоры вспыхивают искорками, имеют различные очаги, подчас конкурирующие, но побеждает, забивает прочее сюжетная и громкая история, типа как раз вот некоторых наших про Лимонхву и проч., возлияния повторяются минут через десять, много пятнадцать, а застолье длится часов с трёх дня чуть ли не до полуночи. Самогон измеряется трёхлитровыми банками и флягами, но публика особо сильно не пьянеет: тут и некая сельская закалка и сноровка сказывается, а скорее всего, ещё и сама закуска, можно так сказать, тяжёло-артиллерийная: котлеты как из пулемётной ленты - цельный двухведерный жбанище, кастрюля трёхведерная картошки круглой и такая же мятой, куры жареные, пусть не десятками, но деревенские мясисто-жилистые гиганты, хлеба тоже, хоть он теперь и совсем невкусный и вообще несносный (не только спроть советского, а даже и всех вывихнутых 90-х), столько, что можно полстены сложить «в два кирпича».

Но всё равно сорокаградусный свекольный напиток «от лучших самогонье» берёт своё. Я, признаться, насколько уж был к тому времени человек натренированный, часа через три стал почти всё пропускать, позорно сигнализируя одним и тем же полупустым стаканом. Тут, как стемнеет, и сам собой возникает по-деревенски неминуемый антракт – народ, кто из здешних, разбредается кормить скотину. А свои пока со стола разбирают, даже, как и я, чай пьют, задушевно и распалившись что-то обсуждают, чаще всего старину вспоминая, колоритных общих родичей…

Просто смотришь на людей за столом и рядом, и вдруг охватывает сначала безотчётное, потому как в детстве незаметное или вовсе незнакомое, а для поры моей зрелой необычайно редкостное чувство, когда даже во внешнем облике, манере говорить и двигаться угадывается нечто неуловимо родственное, своё, наше. А где их увидишь - хоть каких-то сродственников, живущих за тысячу вёрст, а тем более всех вместе? Но вот даже и троюродный, здешний, примелькавшийся Валерка Ковалёв: только на него взглянуть – вот те и дядь Вася Ковалёв весьма образно проступает, и бабушка как живая!.. А дядя Генрих чего стоит! (так для ещё пущего комизма мои тётки зовут дядь Гену, упомянутого в самом начале нашей повести – да как раз с тем же дядь Васей, давно правда уже почившим). Порода!

Совсем по темну, когда в двух шагах ничего не видно, начались уже всеразличные шастания и кучкования: курили с кем-нибудь у сада (дома не поощряется), потом кучками то пиво глотали, а то и не пиво откуда-то… Дядя Генрих, его сын Игорь, сосед Линёк, Валерка тот же, Чубатый, ещё кто-то, братец… Ну и я: с бородой уже небольшой, в майке с Че Геварой – сначала немного сторонились, взглядывали странно: свои ведь, с детства знают, а всё равно… какой-то я «не тот», «не в масть». (Абсурд: борода в деревне осуждается! а после едва ушедшего в туман истории Союза и команданте легендарного никто не помнит!). Но увидели всё же, что я не чураюсь – ни выпивки, ни общества, а наоборот. Что называется, чисто мужское, мужицкое общение, с такой же логикой…

Потом уж совсем все поразбрелись, а нас, совсем своих, меня, д. Генриха и Игоря, послала мама зерно собирать. До этого мы помогали вроде со стола носить, но увидав под столом на кухне беспризорную банку самогона, не выдержали и решили с д. Генрихом из неё ещё отпить «по маленькой», потом ещё, и «на посошок» ещё, и наконец, просто осели на кухне, взахлёб рассуждая о старине и закусывая чем попало с груд тарелок, с явной целью допить эти полбанки, чтоб глаза не мозолили. Поскольку мы, как ни странно, ещё имели силы что-то воспроизводить, их и решили направить на дело благое и полезное. Игорю тоже на дорожку полстаканчика откололось, и мы, получив мешки, вёдра и один фонарик, отправились.

Идти было совсем недалече: прямо возле клуба, по самой прямоезжей дороге, где самые колдобины, полно было рассыпано зерна, и дальше в обе стороны тянулись целые дорожки. Тут ездят колхозные машины, но поскольку груз насыпан с верхом и не накрыт брезентовой ташой (как было положено в лучшие времена), то все ухабины, как будто лужи после ливня, наполнены зерном. Причём пшеницей – посветишь: крупная, хорошая, прямо розоватая такая, а копнёшь руками – тёплая, приятная!..