Мир Тьмы И Крови.

Пролог

Над Мортхеймом не светит солнце. Свинцовые тучи не давали лучам солнца осветить своим теплом и светом. Они нависали низко, тяжёлые, словно отлитые из металла, давя на город всей своей массой. Небо приобрело зловещий серо - синий оттенок - как остывающий свенец после плавки.

Густой туман, пропитаный запахом водорослей и железа, с привкусом морской соли, цепляется за обветшалые фасады домов, скрывая то, что лучше не видеть.
Узкие улочки, вымощенные неровными булыжниками, петляют между покосившимися зданиями. В трещинах стен пробивается бледная, ядовитая на вид плесень, мерцающая в темноте призрачным светом. Иногда кажется, будто она пульсирует в такт чьему - то далёкому дыханию.

Город стоит на скалистых утёсах, где бурные воды Проклятого пролива встречаются с мрачным материком. Волны с глухим рокотом разбиваются о скалы - не просто разбиваются, а будто вгрызаются в камень, словно голодные звери. Они выбрасывают на берег обломки кораблей: не просто доски и балки, а фрагменты чьих‑то судеб. Здесь и почерневший киль с выцарапанным именем «Морская слеза», и треснувший штурвал, покрытый слизью и присосками неведомых тварей, и канаты, изъеденные солью и... чем‑то ещё. В них вплетены пряди длинных волос, будто вырванных с корнями.

Это не просто город - это перекрёсток миров и отбросов цивилизации, где золото пахнет ржавчиной, а законы пишут не императоры, а те кто знает вкус жизни и смерти.

Туман Мортхейма липкий, холодный он оседает на губах солёно‑ металлическим привкусом. В нём тонет звук, искажает зрение, скрывает шаги. Порой сквозь пелену проступают неясныесилуэты слишком высокие, слишком гибкие, чтобы быть людьми. Их очертания размыты, контуры подрагивают, словно отражение в потревоженной воде. Но стоит приглядеться - и они растворяются, оставляя лишь ощущение пристального взгляда в спину, от которого по коже бегут мурашки.

Запах железа - проржавевших механизмов - въедается в одежду, волосы, кожу. По ночам из доков доносятся лязг и скрежет, а если прислушаться, можно уловить отдалённый гул - не то машин, не то чьего‑то монотонного пения, от которого сводит зубы и холодеет в груди. Иногда к нему примешиваются резкие вскрики, будто кто - то завёт на помощь, но зов тут же тонет в шуме волн и скрипе старых шпангоутов.

Редкие фонари, зажжённые на главных улицах, отбрасывают дрожащие тени, которые, кажется, живут собственной жизнью. Они вытягивается, изгебаются, принимают странные формы - то напоминают когтистые лапы, то очертаниями похожи на лица с пустыми глазницами. Пламя в фонарях мерцает, будто бороться с туманом, пытаясь пробиться сквозь него, но свет его слаб и бессилен.

Гоблин шёл вдоль почерневших лочуг, ссутулившись, не быстрым равномерным шагом. Его не высокая фигура то и дело ныряла в тени покосившихся домов, а острые уши нервно дергались, увавливая каждый звук: скрежет рассохшихся досок под порывами ветра, приглушённые голоса и где - то обрывки ругательств где - то в тёмных углах закаулоков.

Лачуги тянулись вдоль узкой улицы - ветхие, с кривыми ставнями и дырявыми крышами, будто состарившиеся стражи забытого квартала. Кое - где из труб вился сизый дым, смешиваясь запахом тухлой рыбой, солью, гниющих водорослейа и где-то затхлостью и гнилой древесиной, пропитавший воздух тяжёлой, вязкой пеленой. Под ногами хрустнула соль и рыбье кости, а влажный ветер пропитаный солью и сыростью, гнал по улице обрывки листовок, шевеля клочья мха, свисавшие с карнизов.

Гоблин обходил зловонные лужи, в которых отрожались тусклые фанори. Возле одной из хижин сидела старуха с крючковатым носом и пронзительным взглядом, перебирающая ракушки и обломки кораллов; она подняла взгляд на гоблина, пробормотала что - то, сплюнула перед собой и вновь склонилась к своей работе. Из - за угла доносился хриплый смех и брань - двое оборванцев засаленнымы банданами на головах делили добычю у опрокинутой корзины, сверкающий осколками битой керамики.

Порой гоблин что - то бормотал себе под нос нагортаном наречии - то ли ругательство, то ли подсчёты монет, что уже прошли через его руку. Глухие звуки его речи тонули в уличном гуле: криках торговцев, стука молотка, ржание лошадей. Улица бурлила жизнью под сводами каменных арок. У лотков толпились люди, гномы, орки и эльфы, выбирая товары; сушёные травы, от которых шёл тёрпкий запах тлена, блестящие безделушки с камнями, пульсирующийе багровым светом, оружие и доспехи, рыба да мясо. Воздух наполняли крики зазывал, звон монет, шёпот торговцев и гул разноязыкой толпы.

Гном с пышной бородой, увешанной медными подвесками с крошечными шестерёнками и зубчиками, громко зазывал покупателей к своей лавке. Она была завалена диковинными механизмами: металлическими птицами с расправленными крыльями, миниатюрными големами, переступающими на тонких ножках. Но больше всего внимание привлекали механические коты - они сновали между прилавков, прыгали по коробкам и тёрлись о ноги прохожих. У каждого был свой уникальный дизайн.

- Эй, почтеные! - кричал гном, подбрасывая в воздух крошечного механического паука, который тут же качнулся его руки побежал по рукаву, шевеля лапками. - Не проходите мимо! Лучшие механические чудеса города!

Он щёлкнул пальцами, и один из котов - бронзовый, с хрустальными глазами - грандиозно запрыгнул ему на плечо. Кот издал мелодичное мурлыканье, сопровождаемое тикающим ритмом.

- Видали? - гордо воскликнул гном. - Это Муррлок, мой главный помощник! Он не только мурлычет, но и даже может прогнать крыс - не тех конечно которые с ростом гнома, а тех которые поменьше, и самое главное он вообще не срёт! Всего за десять серебряных - и он ваш!

Рядом с его прилавком суетился юный эльф - подмастерье в плаще с капюшоном, расшитым серебряными пауками. Он ловко раскладывал товар и подмигивал покупательницам, шепча:
- Этот амулет не только от сглаза, но и заставит мужа не ходить на лево...

Пара орков торговалась с человеком за старый коженых доспех, громко стуча кулаками по прилавку. Один из них, шрамом через все лицо, грохнул топором рядом с товаром: