Мирный камень: наследница пяти стихий

127.

*****

Рогодол обречено глубоко вздохнул, понимая, что отказаться невозможно. Наставник слишком настойчиво требовал подтверждения того, что он раньше никогда не касался струн или клавиш. Ладно… Не пытаясь поднять и поставить инструмент боком, маэстро воровского мира большим пальцем правой руки зацепил по очереди все струны, от низкой, до самой высокой. Прислушался, склонив голову набок. И указательным пальцем левой руки стал вразнобой нажимать лады на грифе, одновременно продолжая цеплять струны. Звук каждый раз откликался разный, и Рогодолу это нравилось. Не замечая, он затаенно улыбался, угадывая, как зазвучит струна, поделенная пополам или на треть, на четверть…

Быстро и ловко перебирал он пальцами все восемь струн. Слушателям казалось, что звучат струны бесконечной арфы, такие скрыты в стенах храмов и звучат один раз в сутки, в полдень, когда солнце стоит точно над куполом. Там больше двухсот струн, точно.

Игрис хорошо знал, на кефалире сто двадцать восемь ладов, а значит, считая восемь открытых струн, извлечь из нее одним пальцем возможно всего сто тридцать шесть разных звуков. Но пальцы Рогодола во всю использовали свою природную гибкость и лёгкость, и вор, не думая, уже выстраивал сочетания двух-трех звуков, извлекал ноты обеими руками, а вскоре, насладившись этой бесконечной гармонией, пустил в ход все пальцы правой и четыре пальца левой руки.

И все отлично узнавали в его игре мелодию баллады только что слышанной и спетой, но сыгранной иначе, как будто струны, а не люди пели хором.

— Возьми, не останавливайся, — Иргис вложил ему в руку закрученную спиралью деревянную флейту из множества трубочек. Вор плавно повернул ее, подув во все по очереди, и тут же понял, как с ней обращаться, где нужные ноты. Но ему жаль было отпускать струны, и он чередовал части мелодии, что-то играл на флейте, поддерживая тихий струнный ритм, и снова переходил на кефалиру.

Игрис не отставал, подавал всё новые инструменты, извлеченные из своей дорожной сумки — маленький бубен, круглые колокольчики на браслете, которые Рогодол сразу надел на ногу у колена и отстукивал подошвой ритм, перемежая его струнной мелодией. Наконец, круглые черные кастаньеты: которые тоже цеплялись на одну руку и щелкали, оставляя часть пальцев свободными.

— А теперь на всем сразу!

Рогодолу уже не казалось сложным поддерживать мелодию, орудуя одновременно тремя, четырьмя, шестью инструментами и голосами. Под конец всё медленнее, протяжнее звучал перелив струн, звонко врывались в него отдельными каплями колокольчики, как будто слёзы, а треск кастаньет звучал, как сухой злой смех. Они как будто щелкали зубами, пытаясь раскроить всю музыку по-своему, врываясь в песню флейты и перебор струн.

Последнее эхо струны затихло. Слушатели едва могли вздохнуть и боялись шевельнуться, чтобы не спугнуть чудо, ставшее им доступным так неожиданно.

— Ты, в самом деле, ритмер, — немного отстраненно, даже как-то сухо сказал Игрис. — Понравилось?

Вор, не отвечая, смотрел в сторону, лицо его было очень бледным. Он молча отложил все инструменты на кровать, двигаясь так, чтобы даже бубенцы случайно не звякнули. И передал струнную подругу обратно Игрису.