Мирян на Острове Буяне

Мирян на Острове Буяне

Глава 1. Камень заговорит первым.

Песок был холодным и мокрым. Мирян лежал на боку, уткнувшись щекой в мелкие ракушки, и смотрел, как серый рассвет пробивается сквозь туман. В голове гудело, словно там всё ещё бил молот по пустой наковальне.

Он сел, сплюнул песок и попытался вспомнить, как здесь оказался. Лодка с птичьим ликом на носу. Густой, как овечья шерсть, туман. А до того — ночь, лес, топь под сапогами. Княжьи люди шли по следу, и он бежал, пока земля не кончилась.

Теперь земли было много. Слева темнел лес, справа поднимались скалы, похожие на рёбра мёртвого зверя. А прямо перед ним, шагах в двадцати, стояла изба — на дубовых пнях, с окошком, затянутым мутным бычьим пузырём. Из приоткрытой двери тянуло дымком, мятой и чем-то пряным.

Кузнец вошёл.

Внутри сидело существо. Маленькое, сгорбленное, с янтарными глазами и вертикальными зрачками, как у филина. Кожа — серая, в глубоких трещинах-морщинах. Вместо волос — редкий белый пух. Оно вязало длинными суставчатыми пальцами, и спицы постукивали мерно, как сердце. На коленях лежал почти готовый носок с затейливым узором.

— Заходи, — проскрипело существо. — Не студи избу. Садись.

Мирян сел на лавку напротив.

— Ты кто?

Существо подняло янтарные глаза.

— Был человеком. Давно. Звали Ждан. Теперь зовут Пороговый Дед. Сторожу границу. Кто в Явь, кто в Навь — все через мой порог идут. А я вяжу. Нитка в петлю, петля в узел, узел в путь.

Оно отложило вязанье и выудило из корзины три вещи. Протянуло на серой ладони: гвоздь, горошину и красный лоскут.

Гвоздь был кованый, с плоской шляпкой и чуть загнутым остриём — добротный, хозяйственный. Горошина — сухая, сморщенная, но внутри ещё теплилась жизнь. Лоскут — грубый лён, выкрашенный в густой красный цвет, с неровными краями, пахнущий дымом и полынью.

— Это на три случая, — сказал Пороговый Дед. — Потратишь — дальше сам.

Мирян взял. Гвоздь сунул за голенище, горошину — в поясной мешочек, лоскут — за пазуху.

— Спрашивай, — Дед взялся за спицы. — Один вопрос.

Кузнец посмотрел на гвоздь в своей руке — простой, надёжный.

— Что мне здесь делать?

Пороговый Дед оскалил мелкие острые зубы.

— А ты разве не кузнец? Вот и куй. Куй свою судьбу. Предметы эти — как ключи. Замки Буян сам подкинет.

Он замолчал, и спицы замелькали быстрее.

Мирян поднялся.

— Иди по тропе, — сказал Дед, не глядя. — Где сосны шептать перестанут — твоё место. Помни: Буян — как железо в горне. Кого закаляет, кого в шлак превращает.

Кузнец вышел. Дверь закрылась сама — мягко и плотно. Он поправил медвежий клык на шее и шагнул на узкую тропу.

Лес слушал. Сосны стояли прямые, с красноватой корой, и ветви их тянулись строго вверх. Под ногами хрустели иголки, пахло смолой и сырой землёй. Сосны шептали — тихо, едва различимо, о временах, когда не было ни богов, ни людей.

Он шёл долго. Свет оставался серым, время потерялось.

А потом сосны замолчали.

Впереди лежала поляна. Посреди неё — огромный чёрный камень с белыми прожилками, как молнии в грозовом небе. На камне текли руны, словно выведенные пальцем по сырой глине.

Камень дышал теплом и чужим вниманием.

Мирян протянул руку и коснулся его. Мир пошёл рябью, как вода от брошенного камня.

Где-то далеко снова застучали спицы. Пороговый Дед вязал носок, и в узоре появилась новая петля — тугая, с красной нитью.

Глава 2. Три совета из пепла

Мысли кузнеца Миряна вязли, как в сырой глине. Вчера он коснулся чёрного камня с рунами, и мир пошёл рябью. Что было после - помнилось смутно: будто шёл сквозь туман, сжимая в кулаке медвежий клык. Теперь он стоял на поляне, а перед ним высилась печь. Огромная, сложенная из дикого камня, с чёрным зевом устья и трубой, уходящей в серое небо. Вокруг печи торчали остатки изб — гнилые венцы, заросшие крапивой и иван-чаем. Деревня была мёртвой, но печь жила. Изнутри шёл жар, и над трубой дрожало марево.

Мирян поправил пояс. Кожаный, с медной пряжкой — отцов подарок. Привычка, въевшаяся за годы в кузнице: перед трудным делом проверить, туго ли сидит.

Он подошёл к печи и поклонился устью — низко, в пояс, как кланялись старики в его деревне, входя в дом, где топится очаг. Печь была живой, а живому — почёт.

— Здравствуй, печь-матушка, — сказал он негромко. — Пусти погреться да совета спросить.

— Чего шепчешь, как мышь под веником? — раздалось из устья. — Заходи, коли пришёл. Не студи зев.

Голос был скрипучий, будто несмазанная телега. Мирян наклонился и шагнул внутрь. Жар обдал лицо, но не обжигал — печь сама решала, кого греть. В глубине, на куче золы, сидел маленький старичок. Лицо перепачкано сажей, борода торчит в стороны, как старая мочалка. В руках кочерга, которой он помешивал угли, хотя углей не было — только ровное, бездымное пламя.

— Ну, здравствуй, кузнец, — сказал дух-печник. — Долго ж ты шёл. Я уж думал, тебя леший в болото увёл.