Мисс не Потрошитель.

Глава 2.

Глава 2

Лондон. Туман, чернила и хлеб с патокой

Проснулась я от звука, похожего на вздох раскалённого утюга: где-то за окном мокрый омнибус шлёпнулся в лужу, и вода, взлетев, будто прошипела на горячем. Комната моя — узкая, как параграф в законе, с двумя окнами в переулок, кроватью-скворечником и умывальником на изогнутых ножках — пахла вчерашней гарью из камина, хозяйским мылом с лавандой и ещё чуть-чуть — типографской краской. Последнее, вероятно, было во мне, а не в воздухе.

Я села, нашарила ногами шерстяные носки и увидела в зеркале себя новую. Лидия Харт — кукольное, сказала бы кто-нибудь злой, но я упрямо решила, что «чёткое». Короткая тёмная стрижка из моего времени, кажется, превратилась в гладкое «каре» с прямым пробором и лёгкими волнами у висков. Нос — ровный, упрямый; брови — с характером, и глаза, которые в газете часто называют «живыми». Платье — вчерашнее, приличное, пансионное, серо-синее, с белым воротничком; на талии — чёрный ремешок. На стуле аккуратно сложен плащ рейнского кроя: хозяйка пансиона миссис Причард обожает повторять «скромность — лучшая красота». Ага. Особенно если скромность оплачивается еженедельно наличными.

Пансион стоял в квартале от Брик-лейн: кирпич в кирпич, окна в окна, труб — как лес мачт. На кухне уже гремели кастрюли, в коридоре шуршали юбки, и вся женская жизнь дома — гувернантки, вдовы, одна растерянная учительница музыки — текла в сторону общего столика, где нас ждала яичница из полутора яиц на четверых и хлеб с патокой.

— Мисс Харт! — миссис Причард вспорхнула в мою дверь, как чайка в портовый склад. На ней был чепец «для проверок» и строгая улыбка «для постоялиц». — Я уже велела поставить вам горячую воду. И… — она понизила голос,— прошу помнить: ночные прогулки неблагоразумны. Наш район… э-гм… живописен, но небезопасен.

— Благодарю, — ответила я серьёзно. — Ночные прогулки мне категорически противопоказаны. Врач, знаете ли, запретил.

Она удовлетворённо кивнула — слово «врач» было для неё тем же, чем «Библия» для викария, — и уплыла дальше, высматривая пылинки.

У умывальника вода была тёплой — редкая роскошь. Я умылась, перевела дух и вынула из сумочки — тёмной, кожаной, с никелевыми застёжками — то, что вчера сунула туда на машинальном «инстинкте журналиста»: клочок верёвки, пахнущий смолой и рыбой (откуда он — вопрос завтрашнего дня), и помятый листок, вырванный из старого журнала «Illustrated Police News». На листке — гравюра: узкая улица, стражник с фонарём, толпа. Подпись под рисунком задорно наврала: «Сенсационные подробности новейшего убийства». Слишком «сенсационные». Я, которой уже доводилось редактировать заголовки «десять шоков и одиннадцать откровений», вздохнула. На полях мелкая аккуратная рука приписала: «Не верить. Спросить у Кроу». И маленькая птица внутри — та, что вчера впервые пискнула при имени констебля, — снова повела шейкой.

Позавтракав (яйца, тост, патока, чай, напоминающий поспешно вскипячённую Темзу), я ушла на улицу — «делать вид, что гуляю». Свежее утро подуло мне в лицо смесью угольного дыма, мокрой шерсти и дрожжевого теста: пекарь через дом выталкивал из печи кирпичики булок. Лондон дышал. Лондон полоскался. Лондон работал.

Я пошла вниз по Брик-лейн. На углу медник раскладывал на брезенте латанные кастрюли, рядом мальчишка в короткой куртке продавал таксу за целых два пенса: «Господа, часы идут — слышно же!», — и действительно, механизмы тикали, хоть стрелки были нарисованы чернилами. На перекрёстке, где лужи уже превратились в маленькие моря, двуколка врезалась колесом в камень; из неё, ругаясь на смеси кокни и непонятного наречия, выскочил рыжебородый мясник и, пыхтя, поправил тушу, завернутую в холст. Сверху та на меня глянула глазком — мраморно-сизым, неживым. Я сглотнула. Привет, реальность.

Лавки в погребах пахли мокрою древесиной и кислой капустой. На нитке у подъезда крошечные девочки сушили полоски апельсиновой кожуры — «к Рождеству». У лотка пряничника леди в абажурной шляпке торговалась за перник: «Две пфеннинговые скидки — и я ваша навеки». Лондон говорил всеми голосами: еврейскими, ирландскими, немецкими; однажды я услышала даже «наше» — русское, тянущее: «эй, братцы», и вздрогнула — мир, оказалось, совсем тонкий.

К полудню я оказалась на Уайтчепел-роуд и, свернув в сторону Спиталфилдс, вошла в крытый рынок: стёкла в крыше, брусчатка под ногами, металлические стойки, к которым вязали бараньи ноги и корзины с яблоками. Тут же — секция тканей: хлопок, батист, лён; один торговец богом клялся, что привёз отбельный «камбрик» из Франции. Я пальцами потрогала кромку — «камбрик» оказался хорошим холстом, но клясться — его работа, а моя — улыбнуться, кивнуть и пойти дальше.

Пансионы в этой части города — штука специфическая. Мой — дамский, приличный. Но если свернуть в переулок… В переулке пахло похлёбкой, кошками и ироничной порочностью. За одной дверью — «кубрик» моряков, за другой — дёшевый «паб», где уже играли «Shove ha’penny» и спорили о политике так, будто каждый из спорящих лично пил чай с премьер-министром. Я шла, считывая вывески и лица, — и в какой-то момент поняла, что улыбалась. Серьёзно? Да. Я — в городе, который ест людей, как пирог, — и улыбаюсь. Потому что я здесь не пирожок. Я — повар.

Назад я вернулась через Бишопсгейт — и остановилась у редких, но горячо мною любимых лавок букинистов. На деревянных ящиках — груды журналов, «Punch», «Quarterly Review», «Cornhill Magazine». Я шуршала страницами, как мышь, и между двумя подшивками, в щели — о, привет! — лежал маленький кожаный блокнот на резинке. Тёмно-синий, с золотым тиснением на корешке: «L.M.». «Леди Мэри? Летопись Мрачных? Лондонская Магия?» Я, не удержавшись, купила его за шиллинг — продавец одобрительно хмыкнул, мол, барышня берёт «пустяки», и даже выдал мне бесплатную «лапшу» — пучок печатных листков с объявлениями.

Дома, в комнате, я щёлкнула резинкой, открыла — и у меня похолодели пальцы. Блокнот был не новый. Писали в нём аккуратно, твёрдым почерком — не девичьи буквы, нет, рука, привыкшая к перу и к мысли.