Мисс не Потрошитель.

Глава 4.

Глава 4.

Запахи города и другие доказательства реальности

Проснулась я от звука — где-то за окном длинно и жалобно протянул ручной шарманщик, потом чихнула лошадь, потом кто-то уронил ведро, и по двору разлилось звяканье, как по льду. Я какое-то время лежала, сворачивая мысли в клубок: «дожить до полудня, не начать истерику, не признаться первой встречной, что я из будущего, и не поругаться с вековыми панталонами». Панталоны, кстати, оказались на мне, как компресс совести: шуршат, давят, но согревают. Ирония во спасение.

В комнате сыро, но чисто: пансион держит молоденькая вдова миссис О’Хара — душа аккуратная, чужую тоску видит в дверях и сразу ставит чай. Полы скрипят, окна запечены полосками бумаги — от ветра, на подоконнике сушится чёрный хлеб. На стуле у кровати — моя жалкая казна: дорожный саквояж, запасная простая юбка, два лифа, один коричневый камлотный жакет на холод и непобедимые панталоны, на которые, кажется, не действует даже железная воля. В саквояже — квартальный счёт за пансион, чёрнильница, перо, несколько листов плотной бумаги, узкий костяной гребень и дневник — номер один, тот, что достался от прежней «Лидии Харт», сироты из пансиона во Франции. Обложка стёртая, переплёт пахнет старой кожей, строчки ровные, красивый наклон: «Учи почерк — у того, кто пишет ясно, мысли не лгут». Она, прежняя, явно умела удерживать день за пуговицу — к записям приколоты крошечные квитанции, клочки объявления, визитки. Я листаю наугад, пальцами выглаживая буквы, будто по ним можно прочитать моё собственное спокойствие.

«Наследство», — напоминаю себе и переворачиваюсь на бок. По записи: через полгода с даты совершеннолетия, по завещанию опекуна, в присутствии нотариуса и свидетелей, Лидия вступает в права: небольшой дом на окраине Лондона (с садом — о, сад!), часть дохода от лавки пряжи (не смеяться), и несколько акций в газете «Morning Herald» — это особенно интригует. До того — опекунский капитал выдается ежемесячно, но ровно столько, чтобы не умереть достойно, а жить скромно. Значит, пока — пансион, плата вовремя, хлеб — ломтями, амбиции — на поводочке.

Сажусь, подтягиваю шерстяные чулки, влезаю в коричневое дневное платье — французское, строгая юбка в мелкую ёлочку, лиф без излишеств, рукава три четверти. Выбираю белый гофрированный воротничок — выгляжу прилично, не броско, как положено девице с ограниченным бюджетом и крайне неограниченным характером. Волосы собираю в гладкую косу, прячу под скромный чепец, который лично меня угнетает, как налог на улыбку, но в этом веке так проще — меньше вопросов. На пиджачок — дешёвенькая накидка, шарф у горла, перчатки — тёмные, потёртые. В зеркало на стене отражается кто-то узнаваемый и чужой: я, которую пересадили в другой горшок. Ладно. Цвети, где поставили.

Сборы заканчиваю ревизией редикюля: кошелёк с несколькими шиллинами и несколькими медяшками, носовой платок, складной ножик (спасибо мне прежней), карандаш, письмецо от инспектора Эдмунда Хейла — аккуратнейшая записка со вчерашним приглашением явиться сегодня к полудню в участок для «краткой беседы свидетеля». Письмо сложено как строевой устав, подпись твёрдая, мужская, с характером: «E. Hale». Рядом — свёрток с моими листами и чернильницей: я, всё-таки, журналистка даже под чепцом.

Первый пункт плана — нотариус. Любопытство — мотор любого расследования, и моего тоже. Я хочу знать, что, когда, сколько, кому. Где-то там бумага, где буду я — чёрным по белому.

---

Лондон дышит ртом — широко. Выходишь и сразу получаешь по носу смесью: каменный холод утренних фасадов, дым из труб, сдобный дух булочной у угла, кислая капуста с лотка, кофе из лавки колониальных товаров, конский пот, сырой мех, бельё, что сушится над двориками, — и всё это в одном большом вдохе. Улица шумит колёсами, задирает юбки ветром, пинает прохожих запахами и газетными выкриками. Я иду быстро, считая шаги между лужами и трамвайными рельсами, и ловлю себя на улыбке: этот хаос упорядочен, как улей. Пчёлы знают, куда летят.

Нотариальную контору нахожу без труда — Камден-стрит, табличка с позолотой, внутри — тёмная лакированная стойка, на стойке — чернильница, у чернильницы — клерк, высушенный до состояния закладки. Клерк смотрит на мой чепец, на моё платье, на мою решимость — и сразу тише.

— Мисс Харт, — говорю, — по вопросу опекунского капитала и сроков вступления в наследство. Вот рекомендации с пансиона, — кладу на стол лист из дневника с вырезанным «рекомендацией» (спасибо, прежняя), — и письмо от управляющего имуществом покойного мистера Фелтона.

Клерк хмыкает, листы читает с важностью человека, которому доверили пальцы держать бумагу Вселенной. Затем неохотно сообщает то, что я уже знала, но теперь это стало настоящим: дата — через шесть месяцев минус один день, дом в Спиталфилдс с садом и сарайчиком (сад!), доля в пряжной лавке на Уайтчепеле (хм), небольшой пакет акций. До срока — ежемесячное содержание «в прежнем размере». Я вежливо киваю, прошу копию выписки — клерк нехотя делает, взвешивает меня взглядом, я взвешиваю его взглядом, мы оба понимаем, что победила официальность.

Выходя, на ступенях почти врезаюсь в знакомую фигуру — миссис О’Хара спешит кому-то отнести пирог — и слышу неожиданное:

— Мисс Лидия? Ах, какая радость! — И ещё один голос, обволакивающий, с перчинкой: — Лид, это ты? Неужели вернулась?

Поворачиваюсь — и вижу Фанни Блейк, соседку по детству, рыжую, веснушчатую, с глазами-пуговками, в руках корзина со списанными со вчера булочками из лавки, где она теперь подрабатывает. Мы с ней не лучше подруги, а именно «родной двор»: знаем, как кто из нас плакал в восемь лет и у кого был лучший прыгательный скак.

— Вернулась, — говорю, и это слово вдруг оказывается тёплым. — Надолго. Полгода точно.

— Ты не изменилась, — врёт Фанни легко. — Только стала… — она окидывает мой коричневый комплект, — французистее. Придёшь вечером? У нас нынче в прачечной собираются, будем сушить новости. И — аккуратней у Уайтчепела, говорят, чересчур тихо стало. Мне это «тихо» не по душе.