Мисс не Потрошитель.

Глава 5.

Глава 5.

День, который пах чернилами и мокрой брусчаткой

Проснулась я не от звонка, а от того самого лондонского звука, который, кажется, впитан в кирпич: карета скребёт колёсами по каменной колее, где-то внизу кашляет трубочист, а дождь — мелкий, как манная крупа, — шуршит по карнизу. Пансионат ещё спал, только в коридоре чеканила сплетни щётка горничной. В окне — стекло с пузырьками, мир за ним растекается, словно кто-то пролил воду на старую гравюру.

Первое, что я сделала — перевернула свою маленькую «вселенную» на стол. Кошелёк, миниатюрный нессесер с иглами, перочинный ножик, два носовых платка (один цивильный, другой «для слёз и дождя»), складная ложечка, пудреница с зеркальцем размером с добрую монету и — главное — кожаная тетрадь с тиснёной буквой «L». Мой дневник-спасательный круг. Переплёт пахнет дубильной корой и чуть-чуть — чужими пальцами: прежняя Лидия листала, подчеркивала, оставляла закладки из тонкой ленты. Я провела пальцем по строкам — аккуратный, учёный почерк, чуть наклонённый вправо:

> «…вступление в наследство — по истечении шести месяцев со дня оглашения. Хранитель — Мистер Фокс, Сомерсет-хаус. Документы брать: свидетельство, письма тёти Агнес, рекомендательное. Платежи по пансионату — ежемесячно, не просрочить. Не верить обещаниям мистера Т…»

Аккуратно. Хозяйственно. Будто прежняя Лидия приготовила мне парашют и ещё записку «дергай за кольцо, когда страшно». Я улыбнулась сама себе: «Спасибо, девочка. Разберёмся».

Одежда. Вот тут — реальность. Платье серо-коричневое, «чтобы быть незаметной», как написано в дневнике. Ткань — честная, шерстяная, на талии — незатейливый пояс с пряжкой, лиф застёгивается на крючки, которые норовят укусить пальцы. Нижняя юбка — честная тоже, тяжёлая, панталоны… ладно, проехали. «Хоть бы резинку на талии придумали, — буркнула я, — а то весь мир держится на пуговицах и хороших манерах». Волосы собрала в гладкий пучок, оставив у виска две упрямые прядки — память о XXI веке, где к чёлке никто не предъявлял регламентов. Плащ — тёмный, с капюшоном, перчатки — тонкие, но упрямо тёплые. Зонта нет. Зонтик — роскошь. Будем практиковать народные методы: быстрый шаг и вера в карниз.

С лестницы пахнуло кашей и крепким чаем — пансионат жил по расписанию и посту. Но мой завтрак сегодня — бумага. Иду туда, где решают чужие судьбы чернилами.

---

Сомерсет-хаус оказался евангелием бюрократии, переплетённым в камень. Ступени, отполированные сотнями каблуков; латунные таблички, которые шепчут «не пинай скандал — он отзовётся эхом». Внутри — чернильный дождь: перья царапают, песок на blotter шуршит, лиловые печати блещут влажным блеском. Пахнет бумажной пылью, мокрым сукном и людьми, которые давно подружились с очередью.

— Мисс Лидия Харт? — клерк с мышиным профилем перевёл взгляд с моих перчаток на закладку с монограммой. — Дело опекунское, наследственное, тётя Агнес Харт, вдова, — бубнил он, прыгая глазами по строкам. — Вступление — через шесть календарных месяцев со дня оглашения. Сегодня… — он взвесил взглядом воздух, — второй. Приходите к концу срока с комплектом документов. Выплаты по содержанию пансионата — из текущего фонда, по расписке хранителя. Вы — пока без права распоряжения недвижимым.

«Пока». Самое длинное слово в английском языке. Я вежливо кивнула, выслушала лекцию про печати и свидетелей, получила на руки документ, который по весу тянул на надежду граммов в сто пятьдесят, и вышла под дождь. Он не унимался. Лондонская морось — не про промокнуть; про «мы рядом, смирись».

По дороге купила газетный лист за полпенни — просто чтобы было что мять пальцами. Лошади шмыгали, рыночная девчонка завывала что-то про форель, дым от камина соседнего дома шёл полосами, как на плохой офорте. Лондон был справедлив: всем по запаху.

---

Редакция «Стрэнд хроникл» (название на табличке было выведено строчкой, как закрученный слог заголовка) притулилась на углу, как театральный бутафорский дом: первый этаж — лавка газетчика, второй — окна, из которых на вас глядят чьи-то ногти и рукописи, третий — подсознание, где хранятся скандалы. Внутри — тепло, влажный жар печатных валов и кофе, который здесь варят так, будто просят прощения у всех итальянцев сразу.

Первое лицо — мисс Крейн, секретарша. Худая, натянутая, как струна фортепиано, взгляд — для скальпеля, прическа — для инструкции. Платье иссиня-чёрное, манжеты идеальные, как у человека, который не доверяет миру и за это мир её уважает.

— Вы — мисс Харт? — процедила она, как будто пробовала фамилию на зуб. — Вас ждут в половине одиннадцатого. Вы — в половине одиннадцатого. Вы опоздали на… — она перевела глаза на настенные часы, — три минуты.

— На три минуты я стала умнее, — улыбнулась я. — Сомерсет учит терпению.

— Редакторов учит пунктуальности, — поставила она точку без кружочка. — Проходите. И… — она на секунду опустила взгляд на мои ботинки, — с тротуара грязь лучше сбивать на пороге, а не в приёмной.

— Учту, — я сняла капюшон и с предвкушением шагнула в кабинет мистера Пирса.

Если бы обаяние можно было наливать в графины, у мистера Пирса были бы целые полки. Высокий, не худой и не грузный — «в самый раз, чтобы входить в комнаты без стука». Волосы тёмные, непослушные — как будто мысли у него спорят с расчёском. Пиджак — серый, лёгкий блеск у локтей от привычки мысленно класть на стол локти. На носу — пенсне, но больше для вида: он смотрел сверху, как люди с хорошим зрением и плохим сном.

— Мисс Харт, — он поднялся, не пережимая галстук, — добро пожаловать в место, где каждое «а» стоит денег. Прошу.

Стол — остров хаоса. Рядышком с ним — две чистые полосы дерева, на которых, подозреваю, он ест и иногда думает. На стуле — пальто, которым он, кажется, накрывает усталость. Я села, будто под аплодисменты невидимой публики.

— Итак, мисс Харт, — он сцепил пальцы в «крестик», — мой редакционный долг говорить правду даже тогда, когда она вредит моему уюту. Женщина-репортёр — решение смелое, непопулярное и… — уголок рта дрогнул, — чрезвычайно полезное. Женщины заходят туда, где мужчин просто не пустят.