Мистер Призрак, влюбись или исчезни!

Глава 29. Штраф за осквернение сооружений

… и порчу городского имущества уплатил Ранэль. Он же замял инцидент с воздушным шаром, прежде чем Арсения поставили на учет. Повезло парню с опекуном. Заботливый, щедрый, со связями. Горы готов свернуть во имя любви. Пусть и не своей.

Когда жестоко проштрафился перед любовью, на искупление вины порой может уйти целая жизнь.

Арсений об этом никогда не задумывался, поэтому ему было невдомёк, отчего Ранэль так усердствует, пытаясь свести его с Сафро.

Счастливчик, нечего сказать!

Сафро повезло меньше. Она задумывалась всё чаще, изнывала от тоски и страшно скучала. Три дня как три года. Три года тяжелейшей разлуки. Ладно, уже два. Первый год (вернее, день) был каким угодно, только не скучным.

Гликерия и енот делали всё возможное, чтобы извлечь Сафро из ее надежного кокона и разогнать тучи хандры. Проблему усугубляли затяжные моросящие дожди.

Осень теперь и подавно не пахла сладким духом печеных каштанов. А по вкусу напоминала далеко не персиковый сок, что шершаво перекатывается на языке. Она пахла унынием и безнадегой. Такой безнадегой, от которой хочется волком выть. А лучше бежать без оглядки.

У Гликерии имелся свой метод бегства от реальности. Веселенький клетчатый плед, чашка горячего шоколада, непременно гирлянды с огоньками и палатка посреди зала. Камуфляжная палатка из плотной ткани, где, укутавшись пледом и потягивая через соломинку горячий шоколад, можно обмозговывать план военной операции.

Почему военной? Да потому что енот.

У-Ворюга припомнил, чем занимался на чердаке до поездки на плантацию, и развернул масштабные действия по захвату холодильника, где по-прежнему сидели в засаде мятежные овощи с плесенью.

Чтобы отстоять право овощей на свободу самовыражения, Гликерии пришлось попотеть. На третий день в квартире не осталось посуды для битья. Старая-добрая скалка из цельного ясеня, черпак и лопатка для переворачивания блинов единственные выдержали бой. Осада была снята.

А потом настало время отправляться. Сафро с легким сердцем покидала в саквояж кое-какие легкие вещички (Энтиопия, край сгинувших закатов, считалась также краем высоких температур) – и сделала Гликерии ручкой. Брать с собой енота? Что вы, что вы! Оставьте его себе!

Но прежде чем входная дверь проскрипела свое коронное: “Катись колбаской!”, – У-Ворюга прошмыгнул за хозяйкой в просвет.

Арсений топтался у своего тарантаса (Опа! А вот и вмятина от столба!) и был тише воды ниже травы. Сама услужливость. Отчихвостили, значит. Всыпали по первое число.

Прыгнув на заднее сидение, Сафро настроилась на скорую встречу. На поезд до города Портового Тай Фун наверняка уже купил себе билет.

Но, увы, радость оказалась преждевременна. В поезде Тай Фуна не обнаружилось. И на лице у Сафро прописалось выражение глубокой скорби.

Положение не спасли ни леденцы на палочке, какие Арсений раздобыл на станции. Ни проделки У-Ворюги, который распространил среди пассажиров повальный вирус восторга и умиления. Ни крикливые торгаши с журнальчиками кроссвордов и сосисками в тесте.

Сафро отгородилась от всех и, уединившись в уголке с гибридным агрегатом Ранэля, ждала лишь, когда поезд прибудет в порт.

А в ум вгрызались деструктивные мыслишки. И хоть голова от них не болела, подташнивать начало.

“Не любит он тебя. Другой бы уже сквозь километры на своих двоих примчался. А этому и через портал лень”.

“Что там Каролина насчет болезни говорила? Вылечилась ты? А толку! Раньше к тебе хоть сочувствие испытывали. А как ушла болезнь – то пропади ты пропадом, да?”

В одну из трубок “гибрида” капнула слеза, на что тот отозвался едва слышным металлическим гулом.

“Основательно же я вляпалась, – неожиданно для себя подумала Сафро. – Вон, уже и сырость из-за Тай Фуна развожу, как наивная дурочка. Не дело. Если я ему не нужна, он мне тем более не нужен. Помог исцелиться? Что ж, спасибо. Отблагодарю при случае – и точка. Пора заканчивать фарс”.

Она удивилась. Как так? Конец страданиям? Похоже, ее непроходимая глупость вместе с наивностью уместились в единственной слезе и упокоились на дне аппарата. Скоро они испарятся. В знойной Энтиопии просто обязаны – никуда не денутся.

По прибытии в порт Сафро остановилась, чтобы вдохнуть запах моря полной грудью. Перестараешься ненароком – и само море вдохнёшь. Вместе с цветными мачтами, пестрой обшивкой кораблей и выбеленными, как под копирку, парусами.

А набережная кипит жизнью. Протяжно скрипят корабельные сосны. Заросшие щетиной рыбаки делят улов, пыхтя трубками, набитыми самосадом. Их кожа выдублена солнцем и дымом. Море делится с ними тайнами и не терпит вражды.

Щеголеватый молодчик в камзоле, ботфортах и просмоленных штанах подставляет физиономию ветру, уперев кулаки в бока. Звенят якорные цепи. Чайки дерутся за рыбьи потроха. Идиллия. Видел бы Арсений!

Но тот как раз затаскивал на пароход агрегат Ранэля, чертыхаясь и проклиная все трапы на свете. А енот, предоставленный сам себе, не преминул порыться в портовой помойке, извозился в каждой канаве и приобрел ни с чем не сравнимый запашок. Когда он драпанул по трапу на палубу, Арсений едва не кувырнулся в воду – и то скорее от ужаса, чем от потери равновесия.