Мистерисс. Часть 1 - Синяя птица

Глава 2 - Максимилиан

- Дорогой, я дома, - возвестил Аластор, приоткрыв тяжёлую дверь и настороженно заглядывая в темноту.

На какое-то время повисла напряжённая тишина - тёмно-коричневые ступени поскрипывали ворчливо рассыхающимся деревом, серые стены молчали со старческой неприязнью.

И тут, где-то наверху, отдаваясь эхом, послышалось урчание и шуршание. Ушастая голова свесилась над пропастью без перил и тут же скрылась. Раздалось торопливое, спотыкающееся цоканье по ступенькам. И вот на Аластора, чуть не уронив его, налетело нечто и волчком завертелось вокруг, не давая и ногу поставить.

- Тише! Тише! – не в силах сдержать смех, Гатлинг прижался спиной к двери, чтобы кое-как сохранить равновесие, - Тише, чудище!

Не внимая просьбам, оно вертелось, крутилось, прыгало, повизгивало, тыкалось и бодалось, пока юноша не смог наконец поймать его голову и взглянуть в жёлтые, как у козы, глаза.

- Тише, Барбарис! – сказал он. Хотелось произнести это суровым хозяйским тоном, как положено, но огромные, широко открытые глазки с рыжими ресницами, заглядывающие в самое сердце, заставили решимость пропасть в один миг, и он повторил уже совсем мягко, - Тише, Бэрри.

Эти не перестающие прыгать четырнадцать килограммов дурости, именуемые Барбарис, он же Бэрри, представляли собой небольшого пёсика породы бретонский эпаньоль. Длинная, вечно свалявшаяся бежевая шерсть в красных пятнышках, словно её забрызгало краской, веснушки на милейшей мордашке и всюду лезущие рыжие уши – пёс сразу покорил будущего хозяина своей несуразностью. Бродяга каких мало, он целыми днями бегал где хотел, возвращался под вечер, грязный и счастливый, приносил ему мышек, скакал вокруг, лаял и тявкал, довольно чувствительно кусая тискающие его руки и увиваясь волчком с визгами абсолютного восторга. Он охотно ел всё, даже те ужасные консервы, от которых Аластору дурнело. Полежать на коврике под дверью было для него ни с чем не сравнимым блаженством, таким, что пол ночи слышалось, как кисточка хвоста била по паркету. Утром они оба вставали рано, выходили вместе и бежали в разные стороны, чтобы неизменно встретиться вечером и даже без слов поделиться всем прекрасным, что произошло за день. Когда же на улицах начали всё чаще появляться громыхающие фургоны с решётками, а ночами слышаться выстрелы, Аластор потерял покой, сидя за столом в наушнике, и за обедом стал невольно прислушиваться к каждому грохоту на улице. Чувство походило на то, почти забытое, когда они лежали промозглыми весенними ночами на одной скамейке, и юношу чуть не до рассвета изводил страх от каждого звука - вдруг рэндлишмэн сейчас выйдет из-за угла и схватит его, что неминуемо ждёт любого бродягу. Щенка же, мирно спящего и греющего его прижавшимся к груди тощеньким тельцем, всё это тогда не касалось. Может, потому в этот раз всё казалось страшнее? Поняв, что он каждый вечер, едва закончит работу, бежит со всех ног домой, гадая, и чуть не со слезами прижимает к себе Бэрри, несущегося с другого конца улицы, он наконец принял решение. Он несколько раз проверял, чтобы дверь на лестницу была крепко заперта, отходил и возвращался снова, чтобы убедиться. Весь день Барбарис слонялся вверх и вниз по лестнице, спал где-нибудь в уголке под ней, иногда бегал в подвал в поисках кошек, и, видно, очень скучал. Почти также, как когда половину выходного хозяин вместо того, чтобы играть с ним, проводил с тряпкой на лестнице, где надолго оставался запах мыла. Потому пёс был вдвойне счастлив сейчас, просто следуя за Аластором, припадая на задние лапы, забавно напоминающие ласты.

- Добрый вечер, мистер Гатлинг. Вы... он снова с вами?

Берта одарила Барбариса сердитым взглядом, когда он бросился к ней, при своём росте пытаясь допрыгнуть до лица и радостно облизать её, отступила назад, сжамая в руке тряпку. Да, так проходила каждая их встреча за эти полгода.

- Бэрри, Бэрри! - осадил его Аластор, - Бэрри, тихо, спокойно!

Пёс чихнул, оборачиваясь. Юноша взглянул на Берту.

- Он будет есть? - спросила она сухо, оправляя фартук.

Услышав заветное слово Барбарис так и завизжал, крутясь на месте. Аластор улыбнулся - всё и так было понятно. Служанка кашлянула. Он положил ладонь псу на загривок и повёл того за собой, удерживая рядом, по узкой лестнице в мансарду, одной рукой на ходу снимая шляпу и стаскивая пиджак. С благоговейным послушанием пёс следовал за ним, и вся задняя часть так и ходила ходуном. Наверху Аластору пришлось слегка пригнуться - деревянный потолок здесь опускался.

И вот - он в своём царстве. Настоящем, своём собственном, куда даже Берта входит по особому разрешению - здесь он не допускал никакой уборки, чужого порядка. Этих вещей могла касаться лишь его рука.

Комната Аластора представляла собой тесноватое и пустоватое помещение. У домовладелицы имелся особый взгляд на интерьеры, поэтому малахитовые обои в тёмно-зелёную полоску, выскобленный до белизны паркет, стул средневекового вида и выцветающий голубой ковёр показались ей идеальным решением. В комнате всегда уютно пахло маслом и кинзой. Над деревянным плинтусом и на стенах иногда возникали мокрые пятна. Плинтус всегда привлекал особое внимание Барбариса, что подсказывало – там что-то бегает. Завершало картину милое пятнышко облупившейся штукатурки на бежевом потолке, вылитая кошачья морда. Не красота ли? Гатлинг считал, что лучше и быть не может. Здесь было всё необходимое, а самое главное – письменно-рисовательный стол, над которым он для полноты картины развесил ноты «Хризолитов» на клейкой ленте из гуттаперчи. При взгляде на них ему отчётливо слышалась музыка. Жаль, портрет ВВВ не удалось достать. Нет их почти нигде. А Берта и так не одобряла его забавы, мол, много денег мистер Гатлинг спускает на музыкальные журналы.

- Что, чудо расчудесное? – Аластор почесал Барбариса за ухом, - Пошли писать?

Он плюхнулся на стул, бодрым движением положил перед собой лист бумаги, окунул в чернильницу тоненькое перо и вывел:

Дорогой Максимилиан,