Мистерисс. Часть 1 - Синяя птица

Глава 3 - Истинный сын Вибинны

Вот уж в чём Аластор был уверен абсолютно - нет времени лучше утра понедельника. Стоя на лестнице, под самым гербом, глядя на площадь, расстилавшуюся внизу, и бодро поправляя волосы, которые так и щекотал ветер, юноша уже мысленно писал письмо. Такое нередко с ним случалось, особенно в моменты сильного волнения.

Дорогой Максимилиан...

Он в который раз на всякий случай проверил, на месте ли аккуратно свёрнутый в трубочку плакат, и, тотчас спохватившись, с тревогой сунул руку в карман, и снова выдохнул успокоенно, почувствовав в нём измятую, замученную бумажку, похожую на фантик, и уже влажную - он слишком долго держал её в руке. Так, а плакат? Ничего не помялось?

Дорогой Максимилиан,

Поживаю я хорошо. Даже очень.

Нет, всё как-то не так... Может, всё же надо было на тон светлее? Он украдкой развернул плакат, заглядывая одним глазком. Так и есть... Эх, на тон светлее! Он топнул ногой от досады и принялся ходить взад-вперёд. Все уже наверняка заняли свои места, и машинки уже стучат очередями, а он не находит себе места. Не терпится, как не терпится встретить синьора Шелестуса первым! Сегодня он впервые презентует серьёзный проект... Бумажка! Императрица, он забыл! Ах, нет... Сегодня необходимо показать себя как нельзя лучше! Он оправил рубашку, страшно терзаясь внутри. На тон светлее, нужно было на тон светлее... Аластор вздохнул глубоко.

Дорогой Максимилиан,

«Клевета – как уголь, не обожжёт – только замарает». Так мог бы ответить тебе господин главный редактор, усомнись ты в правдивости его статей. Правда, вероятнее, он скажет тебе: «Идите куда подальше и работайте!», отбив тем самым всякое желание интересоваться чужими делами. Раз так, я посчитаю себя в праве рассказать тебе немного о сей персоне, не утруждая себя страхом передать его образ искажённо. Остаётся лишь надеяться, что твои уши выдержат мой невеликий вес, а глаза простят мне некоторую нескладность...

Строка оборвалась. Аластор вскинул голову. Едва заслышав знакомый звук, он затаил дыхание, приготовившись. В следующий миг на площадь выехала тёмная пролётка с опущенной крышей. Гордая, осанистая, щегольски блестящая, точно натёртая гуталином, она вылетела из арки чёрным вороном, и беззвучно, летяще, как авторучка, остановилась у подножия лестницы. Ещё на ходу из неё выпрыгнула фигура под плотным чёрным зонтом от солнца и со шляпой, надвинутой на самые глаза. Широким уверенным шагом синьор Шелестус взбежал вверх по ступеням. Серый извозчик не ждал знака - господин редактор уже поглощен важными делами. Натянулись поводья, и покрытые синими попонами лошади, тоже достаточно безликие, чтобы не затмевать блистательного пассажира, не нервируя его ни звуком, на цыпочках засеменили прочь, чтобы без зова вернуться лишь поздним вечером, когда синьор Шелестус последним покинет здание в гордом одиночестве.

Стоя наверху, еле сдерживаясь, чтобы не броситься ему навстречу, Аластор, вспомнив, сразу принялся улыбаться во все зубы, как положено.

Это, дорогой Максимилиан, называется «элитичская улыбка». Всё по-настоящему хорошее в этом мире, в моём новом мире, называется «элитическим», потому что так делают только те, кто всем сердцем стремиться заполучить место среди элиты. Даже сама элита так не делает, но не в этом суть. Многие элитисты даже носят специальную железную конструкцию нас заклёпках ,- так создаётся истинная красота. Я же пока только держу в зубах шпатель да полощу их отбеливатель. Неплохо, кисленько правда, но ничего.

- Удвожлом, Шелестус-ур, - Гатлинг самым вежливым образом поклонился , приветствуя господина редактора.

Быть может ты, дорогой друг, ещё не знаешь этой важной новости, а я, между прочим, достал венгерский словарь. Толстый, жёлтый, страшно тяжёлый. Потрепанный, конечно, но всё равно ценный. Ведь «человек стоит столько, сколько знает языков». А венгерский – первый по стоимости после общего, как и Венгрия первая по важности после Фовароса. Венгерский – язык элиты, вот, что я тебе скажу.

Сильвестр бросил на него недовольный взгляд.

- Синьорино! Что вы стоите! Время, время, время - деньги! Живо!

Аластор смутился. Кажется, он снова опозорился... Расхрабрился, называется, только сделал хуже.

Знаешь, вынужден признать, нет языка ужаснее. Будь в языке кости – в моём не осталось бы целой. Полагаю, им давали по центу или хотя бы по крейцеру за каждую точку над буквой.

Не зная, что сказать, и только складывая строчки в голове, Аластор застыл в растерянности, но синьор Шелестус уже схватил его за плечо и потащил за собой. Возразить юноша не успел, с готовностью потрусил за ним к лифтам, почтительно держась позади и продолжая улыбаться, ведя себя как можно тише.

Что могу я тебе сказать об этом человеке, быстро шагающем по коридору твёрдо, но с нервной пружинистостью? Синьор Сильвестр Шелестус. Так, погоди...

Господин редактор остановился у поворота в коридор, светлый и широкий, со стенами, увешанными зеркалами, поморщился, прошипел что-то по-итальянски и, быстро развернувшись, направился в другую сторону. Аластор, заскользив по сверкающей от солнечного света мастике, поспешил следом.

Знаешь... Внешне он напоминает смесь Андерсона и хищной птицы. Или, скорее, индейского вождя по кличке Хищная птица. У него большой нос крючком, глаза с прищуром и кожа совсем не аристократического цвета. Идя, он наполняет коридор запахом духов, чем-то мутно-янтарным. Но главное – его усы и причёска, каштановые волосы, так зачёсанные назад, что ни один волосок не выбьется. Порой кажется, что он уже в колыбели лежал с пышными усами и причёской – не верится, что он мог выглядеть иначе. Хотя, насчёт этого человека я готов поверить во что угодно. Даже в то, что он вампир, как поговаривают.

О влиятельных людях грех не распускать слухов. Сильвестр знает это не понаслышке. Конечно, ему подчиняется весь третий этаж Информационного агентства - он ли не влиятелен. Я убедился сам, когда мы шли вместе этим прекрасным утром понедельника, и я почти бегом бежал за ним, и меня будто бы не существовало, но сам я видел, видел бесконечно мелькающие двери, видел, как затихали люди при виде его, отступали назад, готовые поклониться. Лишь по-настоящему достойные приветствовали его, выступив вперёд. В их глазах отражалась его власть, и это заставляло меня улыбаться, семеня следом на расстоянии, чтобы не быть назойливым.