Мистерисс. Часть 1 - Синяя птица

Глава 6 - Что произошло 23 сентября?

"С этими цветами можно попросту разориться!"

Так подумал Аластор и тут же обругал себя. Кощунственно думать о деньгах в такой торжественный момент. И в такой день!

Утро 23 сентября. Ровно 40 лет назад именно в этот день официально объявили о начале Третьей пандемии. В смысле, чего? Мисс Хо, разумеется. Смертоноснейшей пандемии века. Этот знаменательный день объявлен Днём Памяти, и многие горожане, а уж служащие ИИА в обязательном порядке, являлись сегодня на площадь, чтобы возложить цветы к памятнику.

Сию скульптуру называли «Здравствуй». На массивном постаменте возвышалась на 16 метров высеченная из чёрного гранита женская фигура. Обычная женщина в простом платье из пятидесятых – кринолин, шлейф, скромно прикрытые плечи и капор с лентами, точь-в-точь настоящими. На своих хрупких руках она держала тело мужчины в мундире. Его голова запрокинулась назад, её – наклонилась к нему. Лицо бедной дамы выражало крайнюю скорбь и отчаяние, лишь на самую малость не переходя грань некрасивости. Глаза мужчины оставались открытыми, скрюченные руки приподнялись, будто в последнем порыве обнять свою милую. На постаменте строго поблескивала гранитная табличка с высеребренными буквами: «Памяти жертв Великой Третьей пандемии и ими оставленных. Да не будет забвенна сия Трагедия, и да не останется Жертва ваша напрасной». А ниже на шестнадцати языках, в первую очередь общем и венгерском: «Здравствуй, Вибинна! Здравствуй, Вибинна! Здравствуй, Вибинна!»

Запруженная людьми площадь окрасилась в сине-пшеничный. Каждый держал в руках букет белых лилий, их аромат, вперемешку с лучшими выходными духами, пропитывал всё.

На заранее сооружённую крепкую трибуну поднялся Сильвестр. Все так и ахнули, увидев столь значительную фигуру под зонтиком, который исправно держала Имельда. А его букет! Цветов сто, и не только лилии, но и мирт и «бессмертные» плюмерии в глянцевой бумаге, с пышным атласным бантом.

Само собой, как все и ожидали с благоговейным нетерпением, он разразился пространной речью о миллионах пострадавших истинных детей Вибинны и о вечной памяти.

- А знает ли кто-нибудь, почему мы должны их помнить? – неожиданно задал он вопрос.

Повисла тишина. Он что, взаправду ждал ответа? Он?! Синьор Шелестус?! Неужто мир рухнул?! Нет, конечно же нет... Юноша бросил неуверенный взгляд на стоящих рядом, на их уставшие и бледные лица, выражающие только восхищение, и больше ничего. Что же делать? Отчётливый раздражённый звук удара каблуком о доски трибуны заставил растеряться ещё сильнее. Господин редактор ждал и начинал сердиться. А может, всё же попробовать?..

- Должно быть… - Аластор нерешительно поднял руку.

- Вижу! Как можно прославлять память, не уразумев, что это! Полны могилы мудрости!.. Стыдно, господа! - топнув ещё раз так, что сухая доска жалобно скрипнула, Сильвестр вскинул руку и указал на памятник, - Из них! Из этих жертв строится наш мир!

И он пустился в объяснения. Приплёл и чуму, и Коперника, и далёкие звёзды, и хлорную известь, и грифов с падалью, и «мы же люди!» и много чего ещё. Пусть назовут Аластора бедняком, если это длилось меньше получаса. От запаха лилий его разморило, живот вскоре не смог не напомнить о пропущенном завтраке, жар утреннего сентябрьского солнца, всё такой же едкий и пронырливый, чувствительно припекал шею, ноги начинали ныть, и мысли невольно уносились туда, где мисс Хо не было и в помине.

Пока Сильвестр перечислял годы эпидемий, Аластору припомнились премьеры опер Палладия. Вот ведь забавно – годы совпали четыре раза из пяти. Да, кажется, попадались фельетоны в старых газетах, где это странное совпадение высмеивали в пух и прах: «Разумеется, ведь Юзеф сам Дьявол, закинутый к нам из Ада со своей проклятой музыкой» … Хи-хик! Так их, этих мыслителей! Будут знать, как покушаться на нашего Величайшего!

Тёмно-серая, холодная поверхность памятника блестела, как лакированная, намазанная пастой с резким ацетоновым запахом. Это чтобы птицы сюда и не сунулись, не смели посягнуть на святое. И всё же, не испугавшись строгости и торжественности момента, на плечо дамы присела белая голубка. Она потёрлась головкой о каменное, филигранно выточенное ухо, как бы говоря: «Полно тебе плакать. Вас, людей, много. А я, может, последняя на острове». Но дама плакала и быстро птице наскучила, и та перелетела на губы мёртвого. Побродив по ним, она сунула голову в его распахнутый рот. Это показалось Аластору смешным. Она, должно быть, подумала, что это птенец и просит червяка, даже притом, что в лучшем положении птенец мог бы заглотить её целиком. Но скульптор не сделал больному даже языка, поэтому птичка принялась расхаживать по его мундиру, тычась во все карманы и складки. Ах, зверушка ты... Бэрри ладно, одна извилина, и та думает о еде, но уж ты...

Кто-то с силой толкнул Аластора сзади. Он обернулся и встретился взглядом с коллегой. Лицо того ясно выражало сдерживаемый гнев. Тут только до Гатлинга дошло – в мёртвой тишине, он один, среди внимательных слушателей, улыбался и прихихикивал, увлекшись птичкой, так умильно наклонявшей головку в полной растерянности, и упрямо, с ворчливым видом, продолжавшей искать хоть одну завалявшуюся крошку... Ай, опять.

- Да замолчите вы, - прошипел голос за спиной, - Имейте совесть!

- Простите… - пробормотал Аластор вне себя от стыда и съёжился. Вот ведь… Срам один! Вечно с тобой так.

Он попытался сосредоточиться, слушать Сильвестра со всем возможным вниманием. Но тот безнадёжно напоминал ему машинку, из которой вылезала, комкаясь на полу, длинная полоса бумаги, и от этого юноше становилось всё стыднее перед теми миллионами жертв. Наверное, он просто не способен на нормальное почтение. Позор, позор всего ИИА и Фовароса...

Тирада окончилась победоносным аккордом:

«Но все мы, каждый из вас - мы обязаны помнить одно! Человек создан природой как царь, таково наше бремя! А потому ни одной невзгоде не сломить нашего командного духа! Ведь только вместе мы способны возвести наш вид на престол. Аплодисменты!»