Мистерисс. Часть 1 - Синяя птица

Глава 15 - Люди-звёзды

Во сне Аластора преследовала тошнота, заставляя ворочаться и биться…
Его подбросило на постели. Что это? Сколько времени? За окном темно, фонари уже погасили. Около трёх ночи, стало быть. Что его разбудило? Как будто в комнате, прямо над ним, вспыхнула молния. Аластор осмотрелся, вглядываясь в темноту, и поначалу не заметил ничего особенного. Но всего через несколько секунд чернота сгустилась вокруг, она казалась плотной и пугающе тихой. Ни звука. Внизу живота сначала заныло, потом вдруг потянуло и сильно заболело… Что это? Ох, только бы не… Хо-холгьем!.. Странно и ужасно противно. Он попробовал приподняться. Было трудно вздохнуть, но не ясно, отчего...
Сердце быстро стучало. Аластор слышал собственное прерывистое дыхание, ощущая быстро усиливающееся жжение во рту. Он хотел сесть и зажечь хоть свечку, берёгши керосинку, но не сумел пошевелиться. Попытался снова – не двинуться. Он точно оказался прикован к кровати, и не мог даже поднять голову, как ни старался. В теле жужжало, а на грудь словно уселось что-то тяжёлое. Он вдыхал глубоко, но в лёгких будто не хватало места для воздуха. Жжение ползло вниз. Он начал задыхаться. Тут и там мерещились тени, силуэты, какие-то твари, ползущие к нему. Во рту чувствовался необычайно гадкий вкус. В животе возился электрический угорь, и всё ещё было больно. Всё и сразу...
И тут… Он обмер. Из-под кровати медленно выползла и поднялась над ним, раскачиваясь, худая голова с жёлто-красными безумными глазами. Она пыхтела, хищно глядя на Аластора и разевая огромную пасть, утыканную зубами, выворачивая шею и облизывая жёлтые клыки. Он хотел вскрикнуть, но язык одеревенел и медленно скатывался в горло. Голова склонилась к нему, не мигая. И тут же на него точно обрушился ушат воды. Барбарис, вылезший из под стола, куда был пущен из чистого снисхождения, исключительно ради праздника, облизывал его как дурной, обнюхивал и преспокойно чихал прямо в лицо. Ещё не совсем придя в себя, Аластор отогнал шалопая, вытираясь рукавом пижамы, и потрепал рыжие уши.
- Нет уж, мистер, сегодня нет... Нет, я ска... Нет!
Не слушая уговоров, быстро превратившихся в смех, пёс забрался под одеяло, путаясь в ногах, повозился немного и устроился в ногах, развалившись и определённо не собираясь уходить. Аластор попытался напомнить ему о приличиях, не переставая смеяться, на пёс дёрнул ухом, перевернулся на спину и остался в наивысшей мере глух. Юноша вздохнул, почесал наглую морду и веснушчатую голову и лёг снова, охваченный странной слабость. От ног по всему телу постепенно разлилось спокойное, обволакивающее тепло... и запах собаки, без этого никуда. Из окна тянуло осенью, было уютно, тихо и темно, дыхание восстанавливалось, паника отступала. Он быстро провалился в тревожный неприятный сон с липкими лапами и чёрными глазми, сликомусталый, должно быть, чтобы бояться.
***
«В мире слепых одноглазый – царь»
Так нередко говаривал Сильвестр, не вполне удовлетворённый работой Аластора, но не желающий велеть её переделать. И эту фразу он вспоминал всё утро. Ему стало легче после пробуждения, как бывает, когда мерзость, которой явно в тебе не место, кое-как выйдет наружу. Лёгкая слабость и слабая лёгкость, сквозь которые пробивались всходы вдохновения.
Он сидел за столом перед пустым листом бумаги и собирался начать новое письмо. Но написал пока лишь одну фразу. Юноша размышлял, рассматривая изгибы синих букв, и грыз перо. Интересно, а люди без глаз, получается, тоже слепые? А почему же Сильвестр о них говорит, если никогда не видел? Ведь если бы видел - уж т очно не стал бы говорить. Бр-р-р... Что же тогда выходит? Одноглазый - это мистер Кэдвенц? Ух-х… Голова закружилась от воспоминания о вчерашнем приёме. Из памяти всё не шёл замечательный мотив. Такого не бывало раньше, даже с произведениями господина Палладия - словно, извиняясь, он кивнул нотам над столом.
Аластор уверенно отложил письмо. Нет, не сейчас. Будет лучше, если Максимилиан прочитает уже обдуманные мысли. Сперва хотелось самому разобраться с ними. Он напишет после…
Вместо того, взяв другой лист, Гатлинг постарался сосредоточиться и воплотить призрачную, но при этом мучительно яркую идею, навеянную музыкой. Она точно стояла перед глазами, держась на расстоянии вытянутой руки, как повторяющаяся, раз за разом проигрывающаяся мелодия. Одним летящим движением кисти охватить её – что может быть легче? Один штрих, второй, едва заметно вырисовывается фигура… Комок смятой бумаги летит под стол. Следующий. Быстро, кончиком кисти… Нет! Ещё один лист. И ещё. Да что же это? Словно шальная колибри, идея порхала перед носом, но ускользала из рук, расплываясь и оказываясь в другом месте. Точь-в-точь та кошка… Больше получаса юноша, как ошалелый охотник с сачком, ловил её, движимый удушающим вдохновением, но всё без толку. Как только появлялась фигура, зыбкий контур, мечтательный флёр сразу терялся. Слишком просто, слишком плоско, это не годится... Нельзя так с... этим образом. Он пока не знал даже точно, каким, только чувствовал смутное его присутствие где-то совсем рядом.
Утомлённый безуспешной погоней, Аластор откинулся на спинку стула, грызя последний сухарь. Еда на все времена, какой несказанной удачей оказалось открыть её для себя в один из непростых периодов трудовой фоваросской жизни. Каждый раз в мыслях он не переставал горячо благодарить Берту. Как только ей это пришло в голову - крекер, немного яичного соуса и арахисового масла или на худой конец просто арахиса. Когда по нескольку дней есть не хотелось ровным счётом ничего, крекеры станосились спасением, бывало он питался одними ими, пока не заканчивал наконец биться над сложным заказом. Вот и теперь он надеялся, что несколько сэндвичей на клетчатой салфетке подкрепят его силы. Не судьба, стало быть. Что-то... что-то было не так. Даже… очень не так. Так, остановись, мгновение! Где были умильные жёлтые глаза, заглядывающие в душу через рот? Никто не лежал под стулом, не вертелся вокруг, не клянчил кусок, не изображал ужимок…
- Барбарис! – позвал он, - Барбарис, иди сюда!
И что же? Не раздалось ни цоканья когтей по паркету, ни грохота уроненного чего ни попадя, ни звонкого лая.
- Барбарис!
Тишина. Что с ним такое? Где он был сегодня за завтраком? Неужели он забыл открыть дверь на лестницу! Бедняга, Бэрри остался без завтрака. Императрица, что с тобой сделалось, животновод....
Аластор поспешно поднялся и, сбежав вниз, проверил входную дверь. Не заперта. Ну дела... Нет, конечно, ха-ха... Вероятно, именно дела, что ещё его туда унесло. Надо будет помыть лестницу, очиститель ещё остался. Только бы он не пробрался опять в подвал, оболтус...
- Мистер Гатлинг! - окликнула его Берта, выходя из ванны, - Вы... будьте осторожнее, в рукомойнике кран капает, как бы не сломался вовсе...
-А? А, да, конечно. Я... буду осторожно завинчивать. Барбарис!
Берта осталась стоять в дверях ванной. Тихо вздохнула, опуская плечи и качая головой. Но он уже выскочил за дверь.
- Барбарис! - пустынная лестница отозвалась холодным эхом.
Немалого труда стоило найти Барбариса, свернувшегося калачиком в пыльном и тёмном закутке в самом низу лестницы.
- Бэрри! Бэрри, вылезай! Бэрри? Барбари-ис. Барбарис, котлетка!
Пёс сонно пошевелился, тяжело поднял голову и открыл глаза. Аластор поёжился, взглянув на пыль, забившуюся по лестницу и смутно припомнив ядовитое семечко, случайно брошенное туда...
- Бэрри, вылезь оттуда быстро. Иди, иди сюда.
Нехотя приподнялся, выполз из-под лестницы. Он выглядел вялым.
- Да что с тобой? – юноша взволнованно потрогал его нос, отряхивая шкурку от серой пыли - Холодный и мокрый. А ты маленький симулянт! - он принялся щекотать Барбариса изо всех сил, - Я тебе сейчас такое расскажу – заскачешь!
Уши Бэрри заинтересованно приподнялись. Правда, чуть с меньшим восторгом, нежели обычно. Аластор изобразил пальцами барабанную дробь.
- Та-дам! В ближайшее время. Возможно сегодня. Вечером. Я. Приглашу. Рос. К нам. С ответным. Визитом! Шик-блеск?
Уши обвисли, будто вмиг промокли. Пёс, заурчав, улёгся на ступеньку, недовольно махнув хвостом.
- Да что ты? Ты подумай просто. Думаешь, хороша будет история, как я просто наелся у них на приёме до отвала и…
Барбарис поднял верхнюю губу. С тихим ворчанием он согнулся, поджав лапы-ласты, и отвёл взгляд.
- Да ну тебя! Не капризничай! – Аластор ласково потрепал рыжие уши и наклонился, понизив голос, - Давай я сейчас... возьму цепочку, быстренько застегнём тебе... твою сбрую... и пойдём прогуляемся. А?
При слове прогуляемся хвост заметно оживился, распушившись и снова поднявшись настороженно. Барбарис с лёгким выжидающим укором заглянул в глаза, как бы говоря: «А котлетка»
- А котлетка... - Аластор щёлкнул его по носу, - Котлетки едят на обед. Пару ложечек конских консервов, м? Пока вот.
Пёс всхлипнул, совсем по-человечески, скрывая всплеск радости за забавным притворным огорчением, и ловко слизнул с протянутой руки целый сэндвич, как всегда испачкав усы маслом. Аластор не смог не заметить, как он махнул кисточкой на хвосте..
- Ну, значит договорились. - облегчённо улыбнулся юноша, вытирая вечно голодную мордашку, старясь опередить длиннющий изворотливый язык,- Заодно... сходим в одно место, отнесём письмо, хорошо? Ты мой маленький варвар...
Он поцеловал пса в нос и, прыгая через две ступеньки, помчался за цепочкой.
***
- Ай, какая очаровательная халупочка! – хихикнула Рос, подходя к дому, - Он такой милый!
Она не отрывала восхищённых глаз от голубого фасада и заколоченных круглых окон, не переставая игриво размахивать веткой акации с белыми цветами, неясно зачем принесённой с собой. Аластор смущённо улыбнулся и указал на щель под крышей, откуда дурашливо торчала копна потускневшей тёмной соломы..
- Там живут ласточки. Или чайки. Тебе бы увидеть их птенцов, они вылупились этой весной! Их писк слышно, когда ложишься спать…
- Ты живёшь в мансарде, да?
- Получается, так... Дом уже очень старый, в нём уже никто не живёт. Невесело будет, если его захотят сносить... Но зато... здесь старый водопровод, нет ограничения на воду!
- Вот это да? А мне думалось уже везде стоит норма.- заметила Рос, смело нырнув в темноту лестницы и перебирая руками по перилам, - Так что у тебя можно открыть водопой и водомой!
Аластор улыбнулся, прикрывая дверь. Она заедала, похрипывая, но юноша всё же упрямо дёрнул на себя, дождавшись ржаво-железного грохота - нечего здесь делать лихорадочным кровососам. Уф, ничего не видно, не загреметь бы. Императрица, лампу же нужно повесить... Да, нужно. Нужно повесить лампу. Да.
Но вот мягкий жёлтый свет на мгновение хлынул в безжизненную темноту лестницы вместе с уютный картофельным запахом вечера.
Войдя в переднюю, Россиндулат тут же, прямо с порога, воскликнула.
- Уии! Тварь домашняя!
Сбросив пожелтевшие галоши, в блестящих чёрных туфельках, она бросилась к Барбарису, зарылась длинными ногтями и всеми пальцами в его бежевую шерсть, начала гладить его и тискать, не выпуская цветок из рук.
- Боже, какой ты милый! Отец не любит собак… У нас были только летучие собаки, в спальне в Александрии. Залетали через верх... ну... в четырёх стенах прохладнее просто. Мы с сёстрами нарочно сетку натянули, чтобы им было за что цепляться. Так что они спали с нами, хи-хик!
- Правда? А почему же они не цеплялись за потолок?
- Потолок? Пф-ф! В домах в Египте не бывает крыши!
- Но… как же комары?
- Ха! Они не жили долго!
Аластор задумался, глядя вниз, на свои пыльные туфли с заломами.
- Может… Ты врёшь?
- Ага.
И она продолжила мять Бэрри, трепать за уши, тереться носом об его нос. Пёс бил хвостом по полу, но всё же не издавал ни звука и явно был растерян, с театральным недоумением косясь на Аластора..
- Рос, прошу, проходи сюда!
Неохотно оставив Бэрри, мистерисс поднялась за юношей по лестнице, всё так же рассеянно хлпая по перилам. Пёс, заурчав, недовольно вытянулся и плюхнулся на коврик у двери.
- Осторожно, не ударься, здесь низко. Как рука? Как…
Взглянув повнимательнее, Аластор заметил – Рос бледнее обычного, и глаза точно стали темнее. Она казалась болезненной.
- Ты… Ты в порядке? Выглядишь немного…
- Паршиво. Знаю.
Тяжело вздохнув, Россиндулат потянулась. Руки под рукавами выгнулись чуток неестественно, локтями не в ту сторону, так, что суставы громко заскрежетали. Она выгибала их долго и будто с наслаждением, и с каждым её движением Аластор невольно кривился всё больше, чувствуя, похоже, всю боль за неё. Странно это выглядело. Как нечто завораживающее, завораживающе странное, но он не смел её одёрнуть. Она словно не видела в этом движении ничего особенного но... Изгибы локтя иногда бывают весьма живописными. Графичными, можно сказать. Их всегда так трудно изображать, не удивительно... Ему лишь хотелось зарисовать мысленно. Казалось, прошло несколько неприятных минут, прежде чем, улыбнувшись, Рос как ни в чём не бывало подпрыгнула, закружилась по комнате и принялась увлечённо мерить её шагами.
Остановившаяся на пороге Берта поглядела на сие действо, перевела взгляд на Аластора и вежливо постучала о косяк двери:
- Позвольте войти?
- Да заходи, чего ты. - прикосновение к низкому потолку заметно озадачило Рос.
Не отводя от юноши взгляда, служанка молча поставила поднос с крекерами и удалилась, закрыв за собой дверь.
Мистерисс широко зевнула.
- Можно сесть?
- Конечно-конечно!
Он быстро отодвинул с её пути табуретку, стоявшую посреди комнаты, и ногой задвинул ту под стол. Как бы ненароком чуть приоткрыл ящик, пряча нагло высунувшуюся наружу распялку - весь вечер он бегал, лихорадочно рассовывая по углам своё барахлишко.
Рос присела на скрипучий деревянный подоконник, взяв в руки чашку и прижав цветок к её ручке. Аластора преследовал серебристо-медовый аромат, тягучий, как масляная краска, смешивающийся с тем самым приторно-пурпурным и обволакивающий. Похоже, это и есть цвет семьи Кэдвенц…
- Крекеры? - поспешно придложил он, протягивая ей поднос, - С арахисом.
- Отличный вид, - заметила Россиндулат, с глубокой неприязнью сдирая туфли с ног и швыряя их в сторону. Благо, она осталась хоть в чулках, которые почему-то казались мокрыми, точно она шлёпала по лужам. Он бы уже не удивился.
- Точно! Знаешь, вон в том доме напротив живёт пара, и иногда они по вечерам танцуют. Здорово – прямо как спектакль смотришь. Вон туда садятся галки. А луна! Смотри, смотри, какая луна! Похожа на панкейк. Надкусанный. Правда?
Он взволнованно размахивал руками, говоря это, и вдруг – совсем нечаянно, честно! – коснулся её плеча. И оцепенел. Слова вмиг закончились. Юноша замер и не мог заставить себя снова пошевелиться, хотя это и было чертовски невежливо - честное слово, ничего особенного. Но сколько бы он не говорил это себе... Смущение и глупое любопытство уже не собирались покидать его. Точно прислушиваясь к новому ощущению, возникшему где-то внутри, осторожно, самым кончиком пальца, он дотронулся до плеча снова. Каждое его, возможно, слишком дерзкое или неуместное, движение подчинялось изучающей нерешительности, будто речь шла о ценном произведении искусства, статуе, или неизведанном существе из чужого мира. Точно он всего лишь стряхивал мелкую пыль, даже и не касаясь, только… Одним пальцем, двумя, тре… Он приподнял руку, не решаясь на задуманное. И спустя несколько секунд всё же мягко опустил её, приобняв остренькое, игриво поднявшееся плечико всей ладонью. Под тканью ощущалось едва заметное тепло кожи, под кожей – твёрдая, остро выступающая кость с небольшой, но чёткой выемкой.
Рос смотрела на него с недоуменной, смешливой улыбкой.
- Что с тобой, Люси? Тебя закоротило? Ну-ка, ну-ка, сколько пальцев?
- Дельтовидная мышца, - произнёс он в восторге. Самое идиотское, но единственное, что он мог ответить в тот момент, - Это же... дельтовидная мышца!
Он взглянул на неё долгим, пристальным взглядом. На фарфоровую кожу, лицо, одновременно гладкое, вылепленное, и резкое, выточенное, со светлыми, словно поблёскивающими серым тонкими венами. На глаза. Что это за цвет? Аметистовый? Лавандовый? Опаловый с вкраплениями радужного висмута? И эти неровные кольца, как у Сатурна, перламутровые внутри радужки и зелёные по краю… Космические глаза, как небо в телескопе… На длинную шею, то, что виднелось над воротником и изящно оттенялось чёрным водопадом волос. Почему, почему она только не убирала их... Так дико, так вульгарно, так исключительно по-лодырьски и недопустимо... как поразительно красиво. Просто... совершенно. Он не моргал и не говорил ни слова, только его лицо приобретало всё более странное выражение. Словно он увидел в ней перемену. Взглянул другими глазами…
Тут он рывком вскочил и поскорее потушил лампу.
- Люсь? - Рос приподняла бровь. В её голосе едва заметно зазвучала тревога, когда она замерла, не позвляя себе подобрать ноги.
- Сиди! – взмолился он, - Сиди, не двигайся!
Юноша метнулся куда-то в другой край комнаты и принялся рыться в запиханном туда в спешке хламе, раскидывая его в разные стороны. Россиндулат с беспокойной пытливостью наблюдала за приступом безумия.
- Вот!
Он поднял над головой лист бумаги на картонке. Маленькая бестолковая самоделочка, «доска-скрепка», даже неловко как-то... но теперь, конечно, было не до этого.
- Так, так! Давай, садись вот так. Руку немного на весу. Голову чуть-чуть туда. Смотри в небо! Нет, нет, не так, голову вот так же, чуть-чуть по-другому. Влево... ой, то есть вправо, вправо! Во-о-от...
Аластор то подходил к Рос вплотную, то пятился к стене, делая одно и то же движение обеими руками, горячо прося не шевелиться и повторяя: «Да, да, так!». Потом вдруг подскочил к ней и сунул в руку упавшую ветку акации, аккуратно, до робости бережным движением положив кисть так, чтобы она лежала точно на груди.
- Хорошо, хорошо!.. Да. - он поспешно отступил, отпуская её и невольно ещё мгновение сжимая воздух пальцами. Не глядя нащупал стул у себя за спиной, плюхнулся на него, и принялся в ожесточённой спешке зарисовывать набросок, раз за разом повторяя: «Рос, не шевелись! Только не шевелись!»
Она и не шевелилась, смотрела в небо, приподняв подбородок. Но лицо не выражало нужной мечтательной печали, слишком уж её одолевал неудержимый интерес.
- Люсь… - спросила она свистящим шёпотом, дурашливо скосив глаза, - А как... как вообще ты это делаешь? Ну... рисуешь? Ты придумываешь, а потом просто ищешь человека, или как?
- А? - он словно не слышал.
- Ну пожалуйста-пожалуйста, Люсик! – она ещё шире открыла глаза. Они стали совсем огромными.
- Ах, ну… Да… Это немного непросто… Я попробую, конечно…
- Слушаю! – Рос зашебуршилась в ожидании.
- Не шевелись! Ну… Примерно так. Смотришь на образ, немного сосредотачиваешься, выцепляешь основную деталь, потом... стараешься охватить вот так быстро, на раз-два, чтоб не потерять. Только самое главное, главное выделить главное!..
- А у меня это что? - осведомилась она с заметным кокетством.
- Я думаю… Глаза… Они очень необычные. Ну… Как основное качество – его подчеркнуть, это основа, это шарж... Ну, жанр, вроде того. Но главное... По мне так главное... это Зрение.
- Зрение? - Рос навострилась, снова ёрзая.
- Это… Не думаю, что смогу объяснить… Это как… Дорисовы… ну, доводилось тебе дорисовывать цветы из плиточек? Ну вроде как плиточки собираются в узоры, как цветы… Один квадрат из четырёх на другой, в центре серединка…
Говорящее замешательство.
- О!.. У нас они были чёрно-белые, они, наверно, не так подходят…
- Ну… Ладно, не суть, я имею в виду, что когда видишь много плиточек, то они у тебя сами раскладываются на квадраты и собираются в цветы. И так много-много. И вот здесь вроде того. Кхм… Ну, смотри… Я смотрю на тебя, собираюсь тебя рисовать... ну, или даже не собираюсь... собирается. В какой-то момент просто... пуф! Зрение зажигается, и как будто разбирает тебя на детали, ищет самое-самое, цепляется, дорисовывает его, и я уже не могу увидеть иначе. Ну, как цветы – они сами собираются в глазах…
- И ты не сам выбираешь, что «дорисуется»?
- Нет. - он с жаром мотнул головой, почему-то понизив голос.
- А ты можешь его просто не слушать? Ну, сказать – хочется не дорисовывать.
- Нет… Не могу…
- Ага!!! – глаза Рос так и вспыхнули, - Вот это да!
- Не крутись! Не крутись! – он почти закричал, - Верни голову на место!
- Рэндбэн… А вот сейчас… ты как дорисовываешь?
- В смысле…
- Как ты видишь меня?
- У тебя довольно ангельская внешность, да не оскорбит…
- Нет-нет, продолжай!
- Ну… нет, нет, это... Может, пошло, конечно... В смысле «тревиально»! Ну... вижу... сложенные крылья. Такие... как кожистые, с косточками... как призрачные. А акация серая, как белая. И вокруг тебя, только под окном – ярко-зелёный пар. Со звёздами и серебристо-серым. А небо тёмное, в нём трубы-трубы, справа, слева, вверх, вниз, сверху-вниз…
- Рэндбен… Это просто невероятно! А ты правда совсем-совсем не можешь это не видеть?
- Ну… Я пробовал, много пробовал, но это не выходит, совсем…
- Вот это да! А ты не думал, что это твоё суперуру?
- Что?
- Ну... талант, выходит! Такое, знаешь, что-то. «У-у-у!» - она изобразила приведение, - Ты что, никогда даже не задумывался?
- Ну…
Признаться, действительно не думал в таком ключе. Не приходилось, чтобы так уж пафосно… Однако юноша не мог отрицать, что внутри тотчас затеплилась некая гордость. Он даже почти зазнался! Но нет, нет, конечно, смешно просто...
- Ну... Я думаю, у нас не сильно верили в «У», так что...
Рос прижалась спиной к стене.
- А ты... знаешь, как меня отец в детстве звал?
- Как же? - вспомнив улыбку Кэдуенц-ура на вчерашнем ужине... Аластор уже не смог не растрогаться.
- «Моя звёздочка». - сказала Россиндулат, пристально глядя в стекло. Это потому что... Он мне рассказывал такую легенду. Когда-то были люди-звёзды.
- В самом деле? Они жили на небе?
- Они жили везде, и вокруг них была красота. Они... были абсолютно красивыми.
- Это были мужчины? - удивился Аластор, тихонько скрипя карандашом.
- Они были абсолютно красивыми. - повторила Рос, - То есть не мужчинами, не женщинами. Ну вот сам посуди, красота - это мужской, женский род? «Красивый», «красивая» - да, а вот красота... Ни-ни.
Она замочала, размышляя.
- И что же? - Аластор решился опять нарушить тишину.
- Они служили Кваркцалькоатлю. Кваркцалькоатлю, Кваркалике. Им нужно было служить, потому что... ну... что такое красота, если её никто не созерцает. Красота для созерцания. Они, говорят, много чего умели - и танцевали, и играли... А сами, говорят, были как дети.
- Маленького, значит роста? Карлики, да?
- Наверное, карлики. - поджала плечами она, - Маленькие красивые карлики.
И вновь замолчала. На некоторое время стало так тихо, что слышно было, как клячка липла к рукам, и как хлопала старая ставня в доме напротив.
- И... что же?
- А потом пришёл Шикандра. - ответил она коротко, - Многих он убил. Остальные сначала поработил, потом убил... Он их ненавидел больше всего на свете.
- За что же?
- А знаешь... больно просто, несусветно больно, когда понимаешь... что есть кто-то лучше тебя. И менять, и поддерживать этот мир не тебя, кому-то повыше, почище... А ты ничуть не красивее всех на свете. Потому ведь о звёздах и не говорят, правда же? Без них проще.
Рос вздохнула.
- Многие... многие умерли, потому что не могли жить без Кваркцалькоатля. Они же ему служили... А когда он вернулся... Он был так слаб, а оставшиеся звёзды так сильные и запуганы, что они могли бы погубить мир. И тогда он их лишил силы, разделил, отправил по всему миру искать свои половины. Это ущербность, Люси, понимаешь? Тогда мир был слишком слаб, это ясно, он был болен, но не теперь. Теперь Кваркцалькоатль посылает сюда тех, кому суждено изменить этот мир, дарует им такое тело. Так говорил отец. Это чтобы... они могли противостоять миру Шикандры.
- Но… А почему ты реши… Откуда ваше... такое решение? Нт, конечно, просто... я никогда не видел этих…
- Шикандрини? Никогда! Конечно! Они кругом, поэтому ты их не видишь!
- Но ведь…
- Не спорь! Послушай! Солнце на гербе – откуда? А лев? Лев – это типично шикандрийский символ. Это ягуар Кваркцалькоатль, но с солнцем вокруг головы. В ожерелье, понимаешь? Ну... ошейнике. Какое насмехательство! Или про что-то хорошее говорите «светлый». Разве нет? А свет вы любите какой? Жёлтый! Есть языки, произошедшие от молитв ему! Персидский, например. В нём каждое слово – от Шикандры! Он запретный. И у нас тоже: и шикарный, и шик-блеск – это всё тоже Шикандра!
- Но ведь я же не поклонялся, не молился никогда и не стал бы, ты же знаешь! - поспешил оправдаться он.
- А это и не нужно, Люси. Быть шикандрини значит просто быть шикандрини. Жить среди них, одобрять... Молиться не нужно. Мне видно было, как ты спрятал руки тогда, за ужином. Это было так приятно! Руки нельзя складывать, так делают только в Междустрании. Это унизительно. У нас нет даже молитвы, в них мало толку. Людям нужно другое. А это... Это примерно так же, как наш танец, понимаешь?
- Так в чём же тогда поклонение?
- В мыслях! Это про веру во что-то, про жизнь. Про страх. Про судьбу. Про то, что одни тёмные, страшные. Их жечь, убивать, ссылать, мучить! Пусть их боятся, ненавидят, хотя они ничего не сделали. Про то, будешь сжигать ты или тебя. И осудят тебя за это или нет. И выйдешь ли ты опять сухим из воды за любые преступления, лишь от того, что сделал когда-то «правильный выбор». Ну, ты понимаешь… Чьё-то «холивар» всегда лучше, чем чужое "холивар", будь оно хоть двадцать шесть раз безобидным. А когда силы у них иссякнут, и он так и быть перестанут сжигать за любой «выбор», опять же – оставят тебя в покое или нет. Или удовольствуешься тем, что осуждают теперь и прочих. Равенство… Вот оно какое в наше время… А могло бы…
Пауза, глубокий вздох.
- Вот и вся разница. Так и выбираешь. Кому-то хорошо сейчас. Кому-то будет хорошо после.
- После?
- В Новом Мире, я имею в виду. Уж не думаешь ли ты, что это навсегда? Ну ты фаталист, конечно. Ну уж нетушки. Мы проходим через страдания и ждём Нового Мира. Поэтому, отец говорил, и звёзды! Понимаешь, почему?
- Пока нет, признаться...
- Ага! Он мне объяснил потом, почему звёзды. Почему люди были люди-звёзды. Ну, то есть «зв-вёзд-ды»! Потому что они светили. Просто своим существованием. Вот и мы теперь так же светим, просто живя, как надо. Просто как одна семья. Вроде как остров в океане, ха-ха. И да, пусть мы только тени тех звёзд, уже смешались десять раз с чёрными людьми, от нас почти ничего не осталось, и мы уже никогда не будем чистыми... потому что это мир Шикандры сейчас... Но всё равно. Всё, что у нас есть , всё, что нам дали, даже эти уши-лапы-хвост - это всё чтобы светить. Для Кваркцалькоатля, как когда-то. Пока мы ещё остались, пока мы ещё есть, мы должны светить. Он мне говорил так в детстве… Господин Рэйвен даже сочинил нечто подобное:

С каждой жертвой братьев и сестёр
Только ярче та звезда сияет.
В день последний воссияет как костёр,
И Новым солнцем в Новом Мире станет...

Он… просто стихоплётствовал иногда. Не Флагман, конечно, но как-то так. Это про Зелёную вспышку, конечно. Про Венеру, значит. Говорят, когда-то звёзды жили там, с ним, в его дворцах... Иногда... иногда кажется, что в тебе что-то тоскует. Оно ведь знает. Что должно жить там, с любимым правителем, с Хозяином... А оно здесь шлёпает в пыльный туфлях.
Она сердито взмахнула цветком. В полной тишине слышалось шуршание кисти. Венера на самом деле казалась ярче, чем раньше, когда Рос не отрывала от неё печального взгляда. Аластор торопливо рисовал. Он не мог упустить такого момента.
Россиндулат произнесла вполголоса:
- Мне отец говорил всегда, что доверять стоит меньше. Мало ли что. Уже привычка появилась. Кто знает, что они могут подумать о тебе на этот раз. Мелкий рогатый скот… Но ты… ты не совсем такой. Поэтому ты и понимаешь. В тебе есть разум, и чуткость тоже. Ты много можешь понять, Люси. Кваркцалькоатль соединил нас в этой жизни. Ты похож на человека Нового мира, Люси. Мне тоже не доводилось встречать таких раньше.
Она улыбнулась, опустив ресницы. Такое неподходящее её лицу, простое человеческое смущение.
- Люси, - она говорила совсем тихо, еле слышным шёпотом, - Иногда мне кажется, что у нас очень-очень мало времени. П... понимаешь? Словно скоро всё это кончится, понимаешь? И я очень хочу… чтобы жить сейчас, не думать ни о чём, и делать то… о чём не думал и чего не видел… Чтобы успеть... не знаю, перед чем... Мне так много всего хочется. Ты… ты же составишь мне компанию, верно?
Этот вопрос не требовал ответа. Вернее, в голову не приходило ни одного ответа, который был бы уместен. Слишком много, чтобы говорить. Даже чтобы думать несколько много…
Аластор не прерывал повисшей тишины. Её слова... Они откликнулись где-то глубоко внутри. Нас ненавидят лишь за то, что мы другие… Они хотят заклеймить нас ненормальными… Она говорила это с той серьёзностью, с тем пугающим спокойствием человека, испытавшего всю глубину этой ненависти на себе. Он видел. Чувствовал, что понимает её. Хотя, может, это и другое…
Воспоминания невольно унесли его в тот утренний час, когда он, ещё мальчишкой, проснувшись от тяжёлого сна после безутешных, полных злобы ночных рыданий об учителе, искусав подушку и кое-как открыв глаза, без всякой радости встречая послеполуденный свет, обнаружил шоколад на столике у кровати. Аластор любил шоколад. Даже очень его любил. Боясь промедлить хоть секунду, чтобы его сокровище не отобрали, он сорвал золотистую обёртку и вгрызся в плитку. Мальчик ощущал несказанное блаженство, но был слишком испуган и слишком торопился, чтобы успеть ощутить вкус. Он готов был простить родителям всё-всё за эту плитку. Что же у него сегодня, рождение? Или они так просят извинения? Он поперхнулся. А что, если?.. Они только этого и хотят, чтобы он просто забыл. Наелся и жил бы как раньше. С чего иначе такая милость? Шоколад во рту вмиг сделался горек. Аластор попытался заставить себя его проглотить, но не сумел. Он замер с перепачканными губами и набитыми сладким щеками, с чувством таким, будто его обманом заставили съесть жабу.
Служанка окликнула его, когда он, шатаясь, вышел из комнаты. Он не хотел слышать, что она кричала ему вслед, веля вернуться в постель. Ему было плохо. Он точно оглох, так ему было плохо. Его мотало из стороны в сторону, как пьяного. От проглоченной подлости истошно мутило.
Он еле-еле спустился по лестнице, готовый в любой момент упасть, и доковылял до гостиной, где родители и Уилсоны пили чай. Он почуял это сразу, по тлетворно сладкому запаху пудры, пропитавшему всё вокруг. Конечно, была здесь и Энни, уже не Крошка. Ему до чёртиков нравилось называть её «отроковицей», в мыслях, конечно, растягивая каждую букву, как она это делала, изображая британский акцент и надменно вздёрнув носик. «Ю-ю-ноша-а».. Фу. Она и в тот раз взглянула на него сверху вниз, но теперь он мог смело смотреть ей в лицо. Кто она вообще ему такая!
Все присутствующие выразили нездоровую радость от того, что он предстал перед ними в своей девчачьей рубашечке. Ангелочек, право слово.
- Я же говорил – всё заживёт как на собаке! – воскликнул мистер Уилсон весело, - Как здоровье, Мэри Маллон?
Эти слова сильно резанули мальчику по ушам. Так сильно, что он не смог не скривиться. Он заметил нечто странное в этих словах, но сильная резь в голове попросту не дала как следует задуматься.
Потом всё завертелось каким-то ярмарочным хороводом. Что мать, что миссис Уилсон – обе то увещевали его, чтобы он вернулся в постель, то ворковали над ним, то пытались приласкать, как щенка. Он не замечал раньше, чтобы их прикосновения причиняли такую боль. Кожа как будто стала совсем тонкой. Его снова начало мутить. Собрав все силы, он отстранился, переборов безвольную слабость и дурноту, вырвался из их хватки и, пошатываясь, остановился поодаль. Аластор знал, что теперь всё скажет. Иначе уже нельзя. Все взгляды направлены на него. Родители и гости выглядели озадаченно.
- Зачем вы это сделали? – спросил он серьёзно, стараясь, чтобы голос не дрожал. Казалось, эти слова отразились эхом в тишине гостиной.
В его голове роилось множество слов, в хрупкой мальчишеской груди, где-то под давящей болью, точно на его кости навалилась тяжёлая перина, как комок змей возились и извивались жгучие, полные ненависти выкрики. Слишком много слов, слишком много вопросов, слишком много чувств, подобных лаве, разъедающей всё вокруг. Но всё, что он смог сказать, это тихое, несчастное, совсем оленье: «Зачем вы это сделали?»
Женщины опешили. Энни фыркнула.
- Что мы сделали, цыплёночек? – заворковала миссис Уилсон, - Мы ведь не сделали тебе ничего дурного, как мы могли бы, ты подумай, глупышка! Ты просто устал и хочешь кушать…
- Я обратился не к вам, Джейн, - отрезал он. Его самого испугал чужой, больной голос, словно точильный камень, весь в царапинах. Как умудрился этот голос оказаться... в нём? Какая-то ошибка...
- Аластор! – возмутилась Эбигейл, - Как ты говоришь с миссис Уилсон! Это неприлично!
- А что прилично? – спросил мальчик, вызывающе выступая вперёд и удерживая звенящую голову ровно. По лицу, по рту разливался немеющий жар,- Уважать старших, которые этого заслуживают?
- По меньшей мере не грубить! – начиная сердиться, отец отставил чашку, - Это не в правах столь юного джентльмена. Сейчас же извинись перед гостьей.
- Я? Нет, не я здесь должен извиниться за грубость! У вас не было права оскорблять его, он заслуживал уважения в сотни раз больше, чем вы все вместе взятые! И это вы должны принести ему извинения!
- Кому? – спросила мать, понизив голос, - О ком ты говоришь?
Шикарно! Гениально! Шедеврально! Они решили лгать до последнего и заставить его поверить, что ни о чём не знают! Чёрта с два, он не купится на это!
- О моём учителе! - уф-ф... его снова повело. В ухе зазвенело, - Это ему вы нанесли оскорбление!
Повисла тишина. Долгая тишина. Морган беспокойно прижала ноги к тахте, зашуршав юбкой. Мать шумно вздохнула.
- Каком учителе? - переспросила она, выдержав паузу.
- Математики. – выдавил он.
- Аластор… о чём... ты говоришь?
Её ложечка звякнула о тонкий фарфор белой чашечки.
- О чём?! – он весь горел. Змеи внутри разрастались, сплетаясь в единую массу, неотличимые друг от друга, и бились, бились, отчаянно желая вырваться наружу, - О чём, миссис Гатлинг? Об учителе, которого вы пригласили ко мне, и выгнали за то, что он был неугоден вам! Не убеждайте меня, вам это не удастся! Меня не заткнуть шокодом, это уж я вам... клянусь...
- О чём ты говоришь? – неожиданно громко вскрикнула Эбигейл., истерическим рывком подаваясь вперёд. Её выкрик слился с всхлипом, - Аластор, о чём ты говоришь? Милый… Какой шоколад?! Мы не посылали тебе никакого шоколада! Какой учитель?! Ты бредишь. Тебе нужно скорее вернуться в постель. Роуз, Роуз!
- Вы сами прекрасно знаете! – он зашептал, зашипел едва слышно, словно не смея произнесли эти страшные слова, , - Насколько же вы сгнившая гадюка, что вы... обманываете даже теперь, теперь... Неужто в вас вообще ничего нет! Мой учитель…
- У тебя был тиф, Аластор! – завизжала она, впиваясь обеими руками в чашку.
Опять тишина. Ещё чуть более долгая.
- Ты лежал в жару! Ты не просыпался днями и только… кхм… кхм…
Она закрыла лицо руками, отец продолжил вместо неё, гораздо жёстче:
- Я рад, что ты бредил и по крайней мере не помнишь, как тебя выворачивало. Ни как твоя матушка сидела у твоей постели, рыдала и звала тебя, как полоумная. А я говорил вам, что вы силы потратите впустую, благодарности не ждите…
Аластор смотрел на них во все глаза. Он так и обмер от неслыханной, наглой лжи!
- Я… бредил? – произнёс он осипшим голосом, свистящим, как чайник, - Я клянусь всем, что есть у меня, я клянусь жизнью своей... Бред... Никогда!
- Хорошо, - кивнул отец, - Назови мне фамилию учителя.
Мальчик замер. Фамилия?.. Да, логично же! Должен он был как-то... как-то обращаться, верно? Мистер… Мистер…
- Я не…
- Хорошо. Как он выглядел?
- Как… выглядел?
А как он выглядел, право слово? Он, кажется…
- Блондин? Брюнет?– отец продолжал атаковать его вопросами, - Рыжий, молодой, старый – хоть какой-то! Назови хоть что-то, если имеешь наглость клясться!
Вопросы стукались о барабанные перепонки с вибрирующим камертонным звуком, тонущем в булькающей глухоте. Как он… выглядел? Волосы, глаза, костюм, походка… Хоть что-то! Саквояж, да у него был саквояж! Но… точно ли? Аластор с ужасом осознал – он не представлял, как выглядел учитель. Он с лёгкостью мог бы заменить его образ на старика, или на юношу чуть старше себя, или и вовсе не женщину! И ничего бы не изменилось!
- Я помню… помню… только руки.
Да, именно их он помнил в деталях. Учитель был первым человеком в его жизни, кто не носил перчаток… Раньше они казались мальчику частью тела. Руки, его руки... да. Совершенно чётко, образ в тот же миг встал перед глазами. Странный, странный образ...
- Отпечатки пальцев? – встрял мистер Уилсон из-за газеты, - Тогда мы скоро найдём его! Позовём криминалиста...
Зачем, зачем он так сказал? Зачем… Аластор стоял, потупившись, краснея, как рак, боясь поднять глаза, съёживаясь, как затравленный, загнанный в угол, уже растерзанный, непростительно хилый грызун… Он только чуть вытянул одну руку и сжал ладонь, пытаясь снова почувствовать то, живое, милое тепло…
- Это не бред… Честно, честно, правда, я клянусь, это не был бред…
- Довольно! – сказал отец, - Ступай в комнату и не испытывай моё терпение.
Предупреждая новые уверения Аластора, уже открывшего рот, мистер Гатлинг поднял руку:
- Ни слова больше! Ещё раз услышу об учителе, не вините, я выдеру вас, молодой человек! Эбигейл, велите подать ещё чаю!
Молодой человек… Молодой человек… Молодой… Две крупные слезы скатились по щекам из широко раскрытых голубых глаз. Молодой… человек… Вытянутая рука мелко задрожала, и сама медленно сжалась в кулак, больно впившись ногтями в ладонь. Повторив эти слишком дорогие, раздирающие сердце слова, одними губами, мальчик ясно увидел склонившееся над ним лицо, уплывающие, но столь драгоценные, родные очертания…
- Нет! Нет!
Быть может, он потерял сознание. Или… Он не мог вспомнить точно, что произошло. Просто провал в памяти. Хуже, чем после пилюль, потому что куда больнее. Точно всё его тело, и голову, погрузили во что-то очень горячее, чего он успел наглотаться, уже захлёбываясь, и что теперь изливалось в виде безостановочного немого крика. Он ослеп, в глазах пожелтело…
«Больной. Больной, больной, ты, больной на голову!.. Ненавижу. Ненавижу… - голос повторял в голове»
Вдруг он увидел над собой лицо Морган. Такое лицо, которое должно быть только у людей, собственными глазами увидевших Смерть. Нечеловечески бледная, сестра прижималась к спинке дивана, поджав ноги, сжавшись в комочек, вцепившись в юбку, точно уворачиваясь от чего-то... Чего-то, что надрывно, на одной ноте, визжало над самым ухом, громко, так, что звенело в голове.
Что-то произошло во время того чаепития, но он так и не узнал, что. Мальчик проснулся в своей постели, наедине с графином воды и охватившим его терзающим беспокойством. Да, он рассердился на них, но ведь он совсем не хотел, чтобы с ними что-то случилось. Нет, он не хотел! Он не хотел… Но ему оставалось только лежать, лежать неподвижно, боясь шевельнуться, глядя на графин с дурацкой стеклянной розой и думать... что случилось. Служанка навестила его несколько раз, но выведать у неё что-то. Она была молчалива и избегала даже смотреть на него. А грибной бульон, принесённый ею... был ужасен.
Он плохо помнил, что произошло после. Но его отправили в школу. Это было странно потому что... ведь было ещё лето! Но, действительно, одним утром он проснулся... и понял, что вакации кончились. Или их и вовсе не было? Ведь точно - стены те же, кровати в точности такие же, пахнет хлоркой и капустой… Только пилюли. Много пилюль. Очень много пилюль. Как в детстве. Он лежал и хотел спать. И есть хотел тоже. И мёрз. И опять хотел спать. И мёрз всё время, хотя было очень душно. Он мог бы назвать это помутнением, если бы не… Нет, оно того не заслуживало. Ему хотелось объяснить кому-то, почему, почему оно этого не засуживало, поклясться, что нет, он не бредил, он знал, что не бредил… А потом… Зачем? Зачем говорить? Хотелось спать.
Когда он снова увидел Эбигейл и Морган, на матери было слишком тёмное платье, а сестра выглядела серо-зелёной, как мышьяк, и смотрела в пол. Тут, в тесной полутёмной комнате, он и узнал, что, пока он находился здесь, отец погиб в аварии. Там были ещё какие-то подробности... Много мрачных тихих слов и ужасных взглядов, коронных взглядов миссис Гатлинг. Но Аластор слишком хотел спать. Он скорее бы умер, чем снова захотел бы спать настолько сильно. Он задыхался от запаха табака, пробравшегося всюду – в рот, нос, глаза и под кожу, и внутрь головы и вызывающего изматывающую слабость и тошноту.
Господин в круглых очках, сопровождавший его и поддерживающий на ногах, предложил Эбигейл стул. Аластор и Морган остались стоять друг напротив друга, не желая ни на секунду поднять глаза. Он засыпал в бесформенной синей пижаме. Она гордилась, перебирая розовые шёлковые ленточки на блондинистых косках.
Именно в этот серый час, пропахший лекарствами, был впервые оглашён его диагноз – истерия.
- И… что же это значит? – всхлипнула Эбигейл, закрывая лицо платком.
Он ещё не знал, что это значило. Господин говорил долго, что-то поясняя и повторяясь. Выходило, что диагноз не ясен, слишком... странный случай. Симптомы не соответствуют классификации, осмотр и беседы не прояснили картину. Единственная трактовка этих проявлений - истерия. Истерия иначе – буйство матки. Он – мужчина с буйством матки. Вот, что это значило - истерия.
- Может... содомия? - с надеждой переспросила Эбигейл, припомнив чудом выученное слово.
- Истерия. - коротко поправил доктор.
Аластор фыркнул про себя, всё ещё пялясь в пол. Да у него и утеруса-то никакого не было и нет, будь он неладен... Конечно, кого теперь это станет волновать, когда он стал парнишкой с бумажкой. Нет, он хотел когда-нибудь стать хоть в чём-то уникальным, но как-то… Слишком неизлечимо.
- Мужская истерия встречается. - успокоил миссис Гатлинг господин в очках, говоря медленно и ласково, - Пусть и крайне редко. Она не буквальна, это.... не анатомическое отклонение, это исключительно недуг... души. Учёные довоенной эпохи утверждали, что женская душа обитает в матке, а в подобных случаях просто не находит себе прибежища. Эта болезнь пока недостаточно изучена, но, что известно достоверно... они не приспособлены к жизни. Это инвалидность и, в отличие от женской...
Поняв,Эбигейл взволновалась, теребя чёрную сумочку:
- Не лечится? Неужели ничего нельзя сделать? Мы живём в девятнадцатом веке, и вы говорите, что ничего нельзя сделать? Мой сын не должен быть больным, вы же понимаете! Вы же понимаете, какой это позор! Возможно, лоботомия? Или... ведь делают же женщинам операции, это ведь помогает!..
- Недостаток определённых гормонов, естественно возникающий в следствие... процедуры, в данном случае не принесёт никакой пользы. Кроме того, по закону требуется согласие… Нет, мэм, не ваше. Пока не одобрены поправки…
- Он может согласиться уже сейчас! Верно, Аластор?
Он почти лежал на столе на локтях, медленно моргая. Тонкая ткань, жёсткая, но тёплая, обволакивала и подавляла все мысли. Тогда-то он и узнал, что такое «пиджами» … Замечательная такая одежда из далёкой Южной Британии... Там ходят слоны... и цветут цветы... А люди там все синие, как сахарная бумага., и улыбаются..
- Аластор! Отвечай! Ведь ты же согласен, верно?
- Верно, я согласен, сэр… Тогда вы отпустите меня домой?
- Ну вот! Сделайте же что-нибудь!
Но доктор сказал только одно:
- Мэм, мы сделаем всё возможное, чтобы избавить его от явных проявлений и свести к наименьшему его возможность навредить. Полностью он сможет избавиться от болезни, лишь сам поборов собственный бред, в медицинское практике такие случаи встречались, вам не следует отчаиваться. А до тех пор ему помогут лишь лекарства и полное ваше попечение.
Она зарыдала. Их проводили. Морган оглянулась раз, чтобы снова взглянуть на жалкое положение брата и ухмыльнуться.
- Ну что, мистер Гатлинг. Ещё недельку-две ты здесь...
По щекам мальчика покатились слёзы.
- Спасибо…- прошептал он, - Спасибо, сэр…
- Ничего, тебя заберут домой совсем скоро. Уж время укола...
И тут юного Гатлинга занесло. Всхлипывая, как распоследняя чокнутая девчонка, он бросился к доктору и крепко обнял его, вдыхая табачный запах от прохладного халата.
- Я не хочу к ней! Я не пойду к ней, никогда не пойду! Оставьте меня в больнице, я сто раз согласен! Согласен, согласен, сколько нужно!.. Не хочу к ней… Я хочу домой. К нему. Там озеро, лодка, хризантемы, светлячки, пагоды… Отпустите меня домой!
Доктор легонько похлопал его по спине, качая головой со снисходительным «Ну, ну...». Обернувшись, шепнул подошедшему ассистенту с бумагами:
- Иббетсон, запишите к симптоматике: «Излишний телесный контакт и неконтролируемое проявление быстрой привязанности»
Аластор ещё некоторое время не осознавал своего диагноза в полной мере. Мать чаще плакала, сестра больше его ненавидела – ерунда в целом. И наследство не досталось ему, потому что он больной. Он понимал. Они решили прекратить его безумие раз и навсегда. Теперь он не сможет выйти из-под из контроля. Из-под «полного попечения». Потому что он больной. Его должны были признать больным за протест. Просто в качестве напоминания выставить шипы из стены внутрь, чтобы не шевелился лишний раз. Наверное, мистер Гатлинг сделал это. Конечно, он. Эбигейл для этого была слишком глупа. Ну, хотя бы Морган ничуть не собиралась заниматься «попечительством».
Об учителе он больше не вспоминал. Не смел, со страхом гнал все смазанные тусклые воспоминания, смутно боясь, что от них болезнь может вдруг разгореться вновь. Она страшила его, размытый тёмный силуэт, постоянно нависающий за спиной, непоколебимый, не понятный, беспричинный и дремучий, враждебный и очень, очень сильный... О Ней говорили так много, так много... Это хуже, чем тиф... Потому что в любой момент... бац! И ты - не ты. А когда, почему, за что?!.. Они говорили так. Как будто он может вдруг сойти с ума, они как будто ждали, когда он сойдёт, зачем иначе так держаться с ним, говорить этим проклятым сладким шёпотом , наклонившись прямо к лицу, и запирать его, и не навещать подолгу. Точно весь дом изо всех сил хотел забыть о проклятой комнате с маленьким чахлым чудовищем, завёдшимся в ней, но, скрипнув зубами, вспомнить всё равно приходилось, когда наставало время нести ему куриные котлетки. Те самые белые куриные котлетки, которые можно было есть ложкой, чтоб не порезаться.Да, он боялся истерии. Боялся того неведомого и необузданного, что в один миг сделало всё... ещё хуже. Даже на образ учителя она посмела посягнуть, осквернила его своими липкими чёрными лапами. Проклятая, гадкая истерия... Ему не хватало слов, чтобы обругать её так, как следовало. С ней нужно было бороться, он должен был бороться, все говорили об этом, ждали, намекали... Вот и сидел он долгими часами в комнате, зажмурившись и закрыв глаза руками, и стараясь не думать, не думать о том, о чём не следовало, ища то, о чём следовало... Но ничего не выходило.
Они торопили. Торопили проклятущими котлетами, поджатыми губами, надменными шагами и взглядами. Взглядами. Осуждающими, неприязненными, брезгливыми. Мол, «когда этот мальчишка наконец сделает что-то с собой! Конечно же, он слишком ленив, чтобы просто исправиться - на этих куриных гудках можно разориться! Но едва ли от него дождёшься хоть какого-то беспокойства об этом. Уродец, а не ребёнок...» Благодарность. Они хотели благодарности... Ясное дело, наилучшей благодарностью для них было бы, если бы он взбесился, начал прыгать на них, как макака, улюлюкая, брызжа слюной и закатывая глаза. Этого они ждали, ждали с нетерпением, с раздражением. Он мог бы порадовать их, Хоть раз угодить им, хотя бы за всю эту куриную грудку. Разве же сложно? Все были бы довольны, хоть раз ты оправдал бы их ожидания. Но он сидел, сидел часами, и не хотел ничего. Да, должно быть, правду говорила Роуз - он был поразительно ленивым мальчишкой.
Ему хотелось есть. Всё время. Во сне он видел молоко. То самое, сливочное, жёлтое, тёплое и сытное. Что-то солнечное, отчего хотелось улыбаться. И он улыбался, снова и снова забывая, что это всё глупости. Глупости, конечно. Это было не молоко. Не молоко, какое пьют нормальные люди. А вкус... по сути не мог быть ничем иным, кроме как, уж простите, «вкусом тифа», то есть желудка, печени и... Кхм. Он всё понимал. Но и на белую водянистую замазку смотреть больше не мог. По приезде в Фоварос он первым делом попросил молока в забегаловке на берегу, желая ознаменовать начало новой жизни. Уф как косился на него официант в пропахшем рыбой фартуке! Но ему было всё равно, он жадно приник к прохладной кружке так, как иной пьяница не приникает к бутылке. Отпил глоток - затошнило. Молоко было из дрожжей и подносного меламина, горькое, жидкое, цвета пакли. Не в силах заставить себя сглотнуть, он сплюнул и ушёл, оставив нетронутыми свои полгульдена в жирно-пятнистом стакане. Таким стал его приезд в столицу.
Здесь замысел мистера Гатлинга зацвёл пышным цветом. Да, он был полным неумехой, но есть хотелось. Искал ли он работу? Искал. Какую-нибудь, просто снять угол. Тогда-то и разыгралась впервые с эта забавная сценка. Когда сидишь в самом распоследнем кабинетике, и улыбаешься во все веснушки, потому что всё ещё полон надежд.
- Повторите-ка... Аластор Гастингс?
- Гатлинг, - с милой улыбкой. Как трогательно - в этом городе никто не переспросит с недоверием: «Алистер? Нет, вы ошибаетсь, ведь точно Алистер!». А как иначе - Всемирная Столица!
А потом тебя просят показать паспорт. И ты показываешь, потому что он у тебя есть, ведь ты настоящий гражданин! Человек листает его рассеянно и натыкается на метку. Маленькую такую, незаметную. Впечатанную. Ты киваешь, и тянешься к потрёпанному чемоданчику за заключением. Зелёная такая бумажка. Она тоже впечатанная, выклейменная на твоей репутации. И ты протягиваешь её, всё ещё надеясь. Человек смотрит на тебя, потом на бумажку, и неизменно спрашивает:
- Вы что... междустранец?! - ну конечно, откуда ещё приходить сумасшедшим!
- Нет, я американец...
Он снова смотрит на бумажку. И снова на тебя. Ты улыбаешься, но уже не так. Потому что знаешь, ты – голубоглазый блондин междустранец с блуждающим, постигни его Имперское правосудие, «утерусом». С болезнью, позорной даже для женщины… И взгляд, следующий за этим, ты выучил наизусть. Ты встречал его везде, куда пробивался. А пробивался ты хоть куда-то, что не всегда бывает в Фоваросе.
Чудом ему удалось поработать официантом в такой забегайке, где не то, что не должно быть официантов, она вовсе не должна существовать. Он потерял место в следующий же полдень. Американская вежливость столкнулась с фоваросской и проиграла. Он всего лишь предложил рассчитать группу пьяных гостей раньше времени, пока единственная официантка ошивалась рядом с одной голой грудью. За свою грубость он чуть не отхватил в ухо и стал причиной бучи, которую пришлось пережидать под стойкой с пивом, пока по залу летали стулья. Когда буря прошла, он собственными силами как мог привёл зал в порядок. После хозяин «ресторана» с какой-то стати решил, что, пожалуй, страх перед Магполом, который может нагрянуть в любой момент по чью-то тощенькую междустранную душу, слегка превышает его ценность как работника. Какой-то неясный утерус у него, может, где-то там и есть, но грудь... В общем,проваливай-ка ты лучше или что ль повышай как-то квалификацию... Удирая оттуда со всех ног он выглядел не многим лучше несчастных «Одних из».
Осознавая, что оказался в глубокой беде, не получив, понятное дело, ни крейцера, Аластор рассчитывал на работу разносчика газет… Но, увы, там, где твой паспорт и историю прививок не посмотрят, ты не протолкнёшься – селёдки в бочке расплющены в пюре. Это Фоварос.
И ты живёшь с этим заключением, носишь его всюду с собой, тебе уже никуда от него не уйти. Пока Илона не дарит тебе возможность работать там, где его копию сохранят вместе с твоим временем рождения и позволят рассчитывать на лучшее и не ворошить что не стоит. А панический страх останется, потому что уже ясно – бумажка всегда скажет за тебя, как бы ты ни старался. Ты ничего не сделаешь, всецело отдаваясь во власть внутренней инквизиции человека здорового. Россиндулат безусловно понимает это. За неё скажет кварк. Или... её собственная внешность. Есть в ней... что-то звёздное.
Он взглянул на Рос. Мистерисс заснула, склонив голову к плечу. Его снова захлестнуло. До чего же она красива! Он сам поражался тому, что ничего не мог поделать с этим восхищением, это казалось глупым и смущало. Но он не хотел гнать эти мысли. Такие удивительные, такие насыщающие мысли, такие... что больше вообще ничего не надо.
Как много всего переплелось в её образе. Сам декаданс. Усталость от лицемерия, плоскости и пустоты этого мира, печаль, безысходность, поиск смысла жизни где бы то ни было. Это мрачное изящество, болезненная красота, душевная измождённость. Ей, каждому из них, приходилось постоянно, каждый день продираться сквозь тернии глупости, глупости, скотской шикандрийской глупости, сквозь то, что скоро... может, умрёт наконец, скоро сгинет, погрязнет в собственной тьме. Пробираться... тянуться туда, где сияла зелёная звёздочка. Нет, ему увы не удалось не вспомнить, что Венера – горячий жёлтый камушек, кружащийся вокруг Солнца, как кусок картошки в бульоне. Оно никогда не станет Новым Солнцем. Но всё же… Он может попробовать поверить в это. Ведь именно это, возможно, и подарило её существу совершенно новый мотив, незаметно проскальзывающий и одновременно бросающийся в глаза в каждой детали. Модерн. Эти мужские черты, это хрупкое нескладное тело. Природа сколотила его грубо, неправильно, тем самым и подарив ему красоту. Этот надлом, эта... ущербность, одиночество.Человек ли это, в самом деле? Нет. Никак нет. Это – образ. Наверное, образ. Кажется, она сама что-то так назвала красиво. Образ… Образ, существующий в двух мирах. Они – звёзды… Он уже не мог остановиться. Мысли спотыкались одна о другую, разрастаясь бесконтрольно, перетекая и расцветая перед глазами. А он сидел на табуретке с бумажкой, подобрав ноги и давно упустив карандаш на пол... и просто смотрел. Смотрел долго, тихо, созерцающе. И улыбаясь, как дурак.
Да, всё, что у него было - эта улыбка. Скромная глупая улыбка, безнадёжно пытающаяся выразить всю нежность и восхищение... для которых в английском не хватало слов. Может, в венгерском хватило бы? Она же говорит по-венгерски... Впрочем, нет. Слова... тут только помешают. Такое зыбкое чувство... с ним нельзя, нельзя так неаккуратно. Нет, страшно подумать, что он согласится с существованием пресловутого Кварк-как-там-его, но действительно сложно объяснить это стечение обстоятельств… Они не могли встретиться в этом мире! Она же не просто сошла с картины, то был именно его рисунок! Словно воплощение Зрения! Такого не бывает. Но оно случилось. Интересно, может, это как-то связано с той кодвеской, похожей на кварк? Неизвестно. Да и не важно. Его не волновало, что бы она ни говорила – она была его рисунком. Той самой зелёной искрой, которой ему так не хватало... может, для какой-то идеи? А может... просто. Чтобы жить
Он тихо привстал и попытался осторожно взять цветущую ветку у неё из рук. Рос испугано встрепенулась, с трудом приоткрыла глаза и растерянно пробормотала: «Да… Да, слушаю… Да живёт Кварк… Кваркцаль…» И она снова, что-то промычав, уронила голову на грудь.
На цыпочках Аластор вышел из комнаты, неслышно прикрыв за собой дверь. Ей нужно отдохнуть.
В тот вечер, перед сном, при свете одной лишь тусклой мечтательной керосинки, вечер стоил того, чтобы зажечь её, он написал в письме единственную коротенькую строчку:

Дорогой Максимилиан, я люблю. Я люблю.