Мистерисс. Часть 1 - Синяя птица

Глава 17 - В опере

Рос вошла в комнату и закашлялась.
В кресле-коконе перед окном с раздвинутыми тёмно-фиалковыми гардинами сидел Кэдвенц-ур, жмурясь от света, рассеянного непрозрачно-белыми стеклами и поглаживая клетчатый плед у себя на коленях. Мистерисс подошла к нему, продолжая кашлять.
- Отец, вы что, опять курите? - она остановилась, скрестив руки на груди и недовольно притопнув по ковру новенькой кроссовой туфлей. Шипы стукнули по полу, горячо соглашаясь с её возмущением.
- А? Что? Чт-то… К-как?! – он в изумлении глянул на трубку в своей руке, - Как, я… Я т-только что с-сажал т-тыквы и вд-друг… Пон-нятия не им-мею! Как это зд-десь ок-казалось?
Он скосил глаза к окну, взял трубку в зубы, глубоко вдохнул, втягивая генеральское брюшко, выждал пару секунд, медленно двигая веками, выдохнул, испустив облако дыма, растёкся в кресле и, поёжившись, лениво поправил плед.
- Но вы же обещали! – Рос чуть не топнула ногой.
- А? Обещал? Кт-то? Чт-то? Когда? И главное з-зачем?
Она вздохнула и села на край столика перед креслом.
- Вы пили кофе, - заметила Рос, глянув на пустую чашку.
- Не-а, - заявил он уверенно, - Кофе нап-питок, а не вода, так что его можно т-только есть. Ну... допустим, да. Каюсь. Ел.
Он сокрушенно уронил голову на грудь.
- Но вам же нельзя… Вы опять не заснёте всю ночь.
- Я не дам каким-то к-клеткам в моей голове решать, что мне можно, а чт-то нельзя. Мне очень хочется. Посидеть, посмотреть на акации. Белой акации гроздья душистые… Та-та-да-дам… Да и посмотри, какая тут д-душечная ложечка! Прямо для меня!
Кэдвенц-ур продемонстрировал дочке кофейную ложечку с глазом на ручке. Затем с удовольствием облизнул её.
- Она шоколадная…
- Она в кофе, - буркнула Рос.
Он закутался в плед и, покачиваясь в кресле, то наклоняясь, то нежно прижимаясь к спинке, затянулся ещё раз. Мистерисс покашляла, сглатывая липкую сладкую слизь в горле.
- Тут всё пропахло дымом… Мне тошно.
Эдуард зевнул.
- Ты знаешь… Нам обоим должно быть хорошо, верно? И-ик… Ох, господи… У меня тут интимный процесс… Почти ласки… - облизнул кончик трубки, зажмурившись, - А в саду пахнет акациями, и воздух свежий…
- Мне грустно…
- Грустно? Фу ту ну ты! Ну-ну! Иди сюда… Иди, - он потянулся к ней, поднял плед с пола и накрыл её голову.
Рос перебралась к отцу на колени. Он выдохнул дымом в сторону.
- Как-то подозрительно – тебе делается грустно именно когда я курю, гури-пери.
- Потому что мне грустно, когда вы курите.
- Коровья отбивная! Не врёшь? А, может, ты всё-таки пришла склянчить еду, а? А? Обжорушка моя?
Эдуард принялся щекотаться.
- Иу-иу! Хватит… Оюшки, хватит! Ну да, я ем…
- Ты ешь, я курю. Ты добрая, я вообще красавчик. Мы идеальны. А почему? – отец притянул дочку к себе, чуть не поставив ей ожог на щеке, и одной рукой сложил кулончики, - Почему?
- У нас одно сердце на двоих. – они произнесли это в унисон, как и всегда. Как и всегда. И Рос принялась ластиться к нему, как и всегда, потому что иначе и не могло быть. Эх, служанке пришлось повозиться, не раз и не два смывая сладкий запах с волос, но... что уж там. Ударившись головой о капюшон кресла, она всё равно прилегла отцу на плечо, кое-как устроив неудобные колени и незаметно стянув весь плед. Кэдвенц-ур затянулся и зевнул.
- И вообще… Грустно. Мне очень грустно! – поёжился он.
- Ничего себе! – удивилась Рос.
Начиная постукивать зубами, Эдуард отобрал плед назад, закутался и обиженно съёжился.
- Мы так хотим пойти куда-то с шикандрини, которого знаем от силы пару дней и с которым познакомились дня два…
- Он спас меня от собаки и помог разнести журналы!
- А отца бросить тосковать весь вечер в одиночестве? - с надрывом закончил он, - И пропустить мои ужинные оладьи?
- Но… -
Отец безутешно подпёр голову рукой и икнул.
- Я грустю… - завыл он, - Я грустю! Оказывается, я тоже грустю, когда курю!
- Ну что вы…
- У меня ужасное предчувствие, Рос. Мне снился плохой сон сегодня, и вообще, в мире всё время что-то случается. И сегодня обязательно случится, так и отвечаю. А вот это вот всё... Эх, плохо я тебя что ль растил, что тянет тебя на цуциков несчастных. Молодёжь, молодёжь, всё бы вам... Ну вот другое дело я!..
- Но ведь нам же всё равно можно в оперу? Это будет такое чудо! Мне и подумать не моглось, что вы позволите… Вы же точно-точно позволите!.. Он шикандрини, но...
- Гури-пери, когда у павлина рождается феникс, его не пускают в разведение. Понимаешь, о чём я? Чтобы вот он навредил тебе? Пф, бред коричневой собаки. Но это чувство…
- Значит… можно?
- Тебе очень хочется подвергнуть свою жизнь опасности? Подвернуть свою жизнь опасности, а?
Его тон звучал уже иначе, не огорчённо, как у грустного всхлипывающего бульдога, а игриво, даже авантюрно. Он неожиданно ущипнул дочку за щёку, и она тотчас вскочила, отбиваясь ладонями.
- М? Ты ж моя гури-пери – везде мы залезем в неприятности! Молодая кровь, ты ж моя… да я ж как будто когда-то лучше был. Это я теперь лучше всех, а был... что-то вроде тебя, не иначе. Вот что значит одно сердце…
Он встал, подошёл к Рос, чуть пошатываясь, поднял подбородок дочери и поцеловал её по-эскимосски. Она захихикала, уворачиваясь:
- Ой, ой, пустите! Вы колетесь! У вас борода как у козла!
- Борода? У меня? – воскликнул он гневно, скорчив дикую рожу, - Ах, так! Как у козла, говоришь? Да я тебе… Тюк тебя л-ложечкой! Тюк, тюк, тюк тебя ложечкой!..
Эдуард и в самом деле выхватил ложечку из чашки, как меч из ножен, и принялся хлопать Россиндулат по плечам и носу. Она хохотала, закрываясь руками и попискивая.
- Ну ладно, так и быть, - наконец согласился он с неохотой, вытирая ложечку о край скатерти, - Иди, кварк с тобой. Заряжайся, горе ты моё. О неприятностях… не беспокойся. Я всё устрою, тебя сопроводят. Не слушай меня, старого, у меня уже неделю морщинка на носу и, честное слово, даже мышьяком не травится. У меня даже морщинки мои, что ж тут делать. Иди, раз очень хочется. А если очень хочется, то ни-ку-да не денешься! Рэндбэн? - он щёлкнул её ногтем по носу, - Рэндбэн так рэндбэн. З-заряжайся. И чтобы дома была в Час Ультрокса с тремя половинками, иначе я тебя забодаю и выдеру! И ещё чмок. И ещё, и ещё… А я п-пока… п-поработаю…
Он широко зевнул, поморгал закатывающими глазами, обнял её, чуть не задушив, поцеловал в губы и оба плеча, неловко выполнил с ней несколько па и, закружив, отпустил. Изображая фуэте, она полетела к двери, вдруг развернулась, порхнула к нему, дёрнула за бороду и рассмеялась:
- Похоже, вы будете мести дорогу! Суп-п!
Быстро чмокнув его в щёку, сразу же отпрыгнула, порхнула к двери и скрылась за ней, не обращая внимания на крики, доносившиеся ей вслед.
«Как-то так! - закончила она свой рассказ, собранный на листе бумаги из разноцветных журнальных вырезок, неровно склеенных казеиновым клеем и пахнущих козой, - Ждём. Адрес знаешь, не проспи, а то никогда не прощу. Суп».
Из множества слов Барбарис, развалившийся под столом, оценил только «Суп», но, разочарованный даже в нём, чихнул на Аластора, повернулся хвостом и грузно лёг на место с видом униженного и оскорбленного.
- Я иду в оперу... - произнёс Аластор, разгладив письмо на коленях и запрокидывая голову, заглядывая в кошачью морду на потолке, - Мы идём в оперу. Бэрри, молись.
Бэрри чихнул, подавая тем самым недвусмысленный знак. Но куда там...
- Берта! - Аластор уже выскакивал за дверь, сорвавшись с места, как ужаленный, быстро сбегая по ступенькам, - Берта! Берта, отгладьте мой костюм! Отгладьте поскорее. И воротник, воротник тоже. Этим вечером я должен блистать!
Барбарис лежал, положив голову на лапы. Конечно, же он, не знал, что вдруг так неприятно защекотало ему нос, но... Это пахло плохо. Пахло горько, мясно и стрекотало, шипело в усах. Может, будет гроза?..
***
«Утренняя звезда» … Гениальное творение гениального композитора. Не Фоваросская государственная опера, а немногим меньший Оперный театр Монтсеррат. Огромный зал с необычно низким потолком, полный нарядных гостей со всего города. Личная ложа с бархатными креслами, из которой всё: и сцена, широченная, такая, что любые баталии смогут развернуться в полную силу, и волнующийся народ внизу – всё как на ладони. Оркестровая яма устроена любопытным образом – уходит вниз рядами так, чтобы музыка отражалась эхом. Юзеф Палладий как всегда почёл за честь исполнить грандиозную роль дирижёра в этот знаменательный вечер. Правда, он стоит спиной к залу и лицом к оркестру – чудное новшество – так что не смог бы увидеть Рос, машущую ему букетиком акации. Хотя, едва ли он узнал бы её лицо под чёрной вуалью. Эта часть наряда казалась странной и неуместной в сочетании с бежевым нежным полуплатьем и великолепным меховым боа на плечах. Безусловно, она выглядела сегодня ши… невероятно, «в одном цвете с Люсиком». Люсик же был на девятом небе от счастья и едва ли мог соображать, даже на лестнице в вестибюле чуть было не вляпался в конфуз и не клюнул носом, споткнувшись на золотистом саксонском ковре. Он сотни раз слушал отрывки из этой оперы на скрипучем цилиндре фонографа, кое-как разбирая каждый звук… И вот – сегодня. Он оправил пиджак. Только он, Рос, «Утренняя звезда», Палладий и… эти два человека в чёрном за их спинами.
- Они… всё время будут здесь? – уточнил Аластор вежливым шёпотом.
- Ага. Но это не важно, не обращай внимания. Смотри, уже!
Да. Уже. Тяжёлый занавес поднялся и... С самого начала опера захватила его. Он забыл, кто он, где, и с кем... Сперва ещё удавалось с трепетом ловить знакомые звуки. Потом... всё. Всё это великолепие. Оно завладело им. Переливы голосов, переходящих подчас на немецкий, сливающихся с музыкой так, что неясно становилось, что было первее, и что оказалось частью чего... И превращались в единое целое, и этим целым был восторг. Кто посмел сравнить с чем-то столь прекрасным воющее шипение нелепой машинки с рупором? Невероятно, что это он когда-то мог называть «Утренней звездой».
Сцены сменялись, костюмы представали во всей своей роскошности, во всей пышности древнего востока, с тяжёлыми коронами, украшенными перьями, с ястребиной головой на вершине, и иссиня-чёрными париками, и одеяниями, цветастыми, как индейские ковры... Действие нагнеталось, диалоги всё больше звучали на немецком, и как звучали - мурашки пробегали по спине, когда песня царевны срывалась на крик. Трубы трубили, противостояние усиливалось, сверкали золото и красная краска, ритуальный порошок в звенящих браслетами руках царевны… А Аластор смотрел точно сквозь сцену, сквозь декорации, вдаль, вглубь, пытаясь заглянуть в самую душу мистера Палладия, увидеть то буйство, разворачивающееся и расцветающее в ней в тот момент, когда в голове его только родилась тонкая идея из полупрозрачного газа, шепнувшая «Месопотамия… Царевна… Чудотворный систр… Мать Утра…» А может… Может, рождение «Звезды» началось с взрыва? С многоцветного взрыва, объявшего всё? И идея ворвалась к нему, выбив дверь, склонила над столом и нависала, наблюдала за каждым его движением, за каждой нотой, что выводил он дрожащими от возбуждения руками? И прищёлкивала бичом над его ухом, чтобы один этот звук придавал ему уверенности, что он не бросит. И так всю ночь. А утром к нему пришла бы жена, его Алоиза, и голосом Берты сказала бы: «Мистер Палладий, вы что, не спали всю ночь? Я принесла вам чай десять часов назад, а вы даже не притронулись к нему?! Вы себя погубите!» И как бы он объяснил это ей? Он сам не понимает, как это происходит несколько раз в месяц… Вот как сейчас – сам не заметил, сколько мыслей всего за несколько минут. Чудесно…
И тут… Вроде как удар внутри головы. Следом за ним сильная мутная боль, как онемение. Аластор с трудом удержался, чтобы не схватиться за висок. Вместо этого прикусил язык. Во рту разлился кислый вкус, в глазах снова заскакали и замелькали вспышки. Внезапно накатила сильная плавленая слабость, точно его окунули в воду. Что это... такое?
Вспышки становились ярче, не давая смотреть на танец девушек с сетью «Ко мне, мужчины, ко мне»... Скоро всё в глазах залилось зеленовато-белым. В панике он до боли сцепил руки и выпрямился, стараясь прислушиваться к музыке.
«Это... это просто головная боль. Просто головная боль, небольшая мигрень или что-то вроде...»
- Россиндулат, - тихо произнёс один из сопровождающих, наклонившись к ней, - Время. Ночная молитва.
- Ой, ну пожалуйста, ещё минуточку!
Аластор кое-как разобрал слова, точно ему приходилось понимать едва знакомый язык, но ответить оказался не в силах – губы сжались так, что рот было не открыть. Все тело охватил жар и болезненная вялость. На сцене... на сцене весело кружились девушки вместе с пастухами в накидках из чёрной и белой овчины... но ему было не до этого. Он тряс головой, пытался отогнать эту непонятную немощь, но она навалилась на него, обхватила щупальцами и наползала, упрямо наползала, становясь только тяжелее и не выпуская. Что же это, что же? Горячка? Может, просто утомение? Мгновенно в голове всплыли слова Эдуарда. «Если нужна будет энергия…»
Обрадованный обнадёживающим решением, вовсе не отдавая себе отчёта, он зашевелил пальцами, припоминая, как скрещивал их Кэдвенц-ур. В итоге они наконец состроились, с сопротивлением и скрипом, в непривычный жест «апаны». И что же? Тотчас же ему сделалось лучше. Как приток прохладного свежего воздуха - Аластор невольно потянулся к нему, вдыхая полной грудью. Музыка заиграла опять: одно из его любимых мест - забавное сватовство двух бедняков к богине, и милейшая комедийная ария, похожая на птичью ругань. Он даже улыбнулся было, смеясь по привычке. Но вдох оборвался на половине. Пальцы словно скрючились, сжались, затряслись, как если бы его зверски лихорадило. Такая боль, будто руку обожгли раскалённой кочергой. Далеко не сразу удалось высвободить два упрямых, точно намертво притянувшихся к ладони, пальца и наконец выпрямить их, вытянувшись в струнку от боли.
Отвлечься. Отвлечься. Всё что угодно - закусить губу и смотреть... Такой напряжённый момент… Царевна Инанна взывала к Матери Утра, желая проклясть оставившего её возлюбленного… Музыка ударяла, как хлыст, и тут же затихала, и продолжалась яростная тирада на немецком. Аластор выучил её настолько, что понимал каждое слово, даже не разбирая… Продолжая тянуть высокую ноту, певица хлопнула руками над головой. Так быстро, что нечёткий взгляд едва смог заметить это.
Голова шла кругом. Боясь упасть, юноша вцепился в подлокотники.
- Люси? Ты в порядке?
Коснувшись плеча Аластора, Рос не могла не почувствовать, что под его кожей всё дрожало и клокотало, как в котле.
- Люси?
Обеспокоенная, мистерисс взяла обеими руками его голову и повернула к себе. Даже в темноте, царящей в зале, она поняла, что юноша бледен, как полотно. Он широко распахнул глаза, как рыба, отчаянно глотая воздух. Побелевшие губы дёргались, он беспрестанно сглатывал и не мог произнести ни слова.
- Люсик, милый!
Сопровождающий бросил на неё серьёзный взгляд:
- Нам пора.
- Да момент, момент! Люсик, что с тобой? Сейчас!
Певица переливалась на все лады, самозабвенно закрыв глаза, и снова хлопнула в ладоши. Зловеще звякали в наступившей тишине тяжёлые драгоценности, и переливались, сверкали в полутьме золотые запястьяя. Вот-вот свершится колдовство!
Беспокойство сопровождающих делалось всё заметнее. Они взяли Рос за плечи и силком подняли с места. Один глянул на зеленеющего Аластора, одним движением запрокинул белобрысую голову и приложил к губам фляжку, крепко держа юношу, пока бедная голова того металась из стороны в сторону. Как только первые капли из фляжки попали ему в рот, вкус, который даже не описать было цветом – худший вкус, какой ему доводилось ощущать – моментально охватил весь весь рот нестерпимой отвратительной горечью. К горлу подкатила невыносимая тошнота. Аластор скорчился, мыча. Его рывком поставили на ватные ноги.
- Тебе нужно на воздух.
И, не принимая возражений, сопровождающие повели его к выходу, крепко держа за руки, Рос семенила рядом. Обмякшее тело выскальзывало, точно упираясь.
- Мне так неудобно… - смутилась мистерисс, теребя вуаль.
- Всё в порядке.
Особенно сильная судорога попросту сковала его. В глазах помутилось, секунду спустя вспышкой зажглось Зрение. Было так необъяснимо больно, что из головы вышибало все мысли. В любое другое время его обеспокоила бы их поспешность. И эти тени, несколько людьми, наводящие лёгкую суматоху, продвигаясь к выходу. Часть мест, которые определённо были заняты, оказались пусты. Как давно они опустели? Точно волны отхлынули от берега в предчувствии… Чего? Предчувствие – вот что укрывало всё это, как калька, от чего перед глазами мутилось и становилось черно... Черно? Да, черно... Он подумал бы об этих и многих других странностях, если бы не приходилось бороться с убийственной, удушающей тошнотой за каждый вдох, пока Рос канючила над ухом, никак не оставляя в покое вуаль:
- Иу, ну почему ночная молитва всегда в самое неподходящее время! Мне так хотелось досмотреть, как его убьют!
- Нельзя, Россиндулат.
Она скуксилась и сердито замолчала.
Перед глазами потемнело, и мгновение спустя опять прояснилось. Хлопок в ушах, как вспышка фотоаппарата - и всё вокруг не то замерло, не то замедлилось, а он только вертел головой, открыв рот, уже ничего не понимая. Остался только тихий шум моря. Теперь он видел сквозь людей, сквозь чёрные тени, сквозь стены зала, сквозь всё пространство. Видел ослепительные всполохи разгорающегося вдали огня, его яростный вой и масляно-чёрный запах гари. Чёрный... Да, чёрный! Юноша списал это на духоту, на одеколон... Как и все люди, сидящие здесь. Дым - вот, что было ответом.
Сопровождающий пожалел о своей резкости и шепнул Рос:
- У нас дурное предчувствие. Что-то может случиться.
- Что? – вскрикнула она, - Ужас какой!
- Тише! Не переживайте, всё под контролем. Кэдвенц-ур предугадал всё, время на юношу тоже рассчитано. Просто спокойно уходим и не подаём вида. Нас могут задержать.
Она вжала голову в плечи.
- Вы успели зарядиться? – попытался он перевести тему.
- А то! Это просто!.. – Россиндулат сходу включилась в игру. В бодром голоске едва заметно слышалась дрожь, – Коровья отбивная, мне очень хочется смотреть это снова, и снова, и снова всё время! Вот это настоящая любовь! А на мою шляпку кто захочет смотреть… Она ужасна! Д-да, положительно!
- Что вы! Все шляпки от Беккай Картер великолепны! Ну что вы… Вы сможете надеть другую в следующий раз, когда будет спокойнее, - сопровождающий обернулся, осматривая зал
- Да? Ну ладно… Я уже жду не дождусь!
И всё. Тут Аластор окончательно лишился рассудка. Он бешено забился, пытаясь выпутаться из их крепких рук. Резко дёрнувшись вперёд, сам того не ожидая, он оказался на свободе и бросился в сторону, скатился по лестнице и понёсся в толпе, между рядами кресел. Он не думал, следует ли кто-то за ним, не думал вообще ни о чём. Он словно плыл, не касаясь ногами пола, зал смазывался серо-зелёным. Вдалеке звучало сухое надтреснутое эхо «Люси!», но Аластор, не в силах объяснить, бежал от этого зова ещё быстрее. Но бежать не выходило - он совсем не чувствовал тела.
Крик. Внезапный крик прорезал тяжёлую тишину в его ушах. Раскалённый отчаянием, он прорвался сквозь музыку, кошмарный крик срывающегося голоса: «Пожар!» Отражения его прокатились по рядам, ударяясь о стены. На галёрке суетились– похоже, кричали оттуда. Часть людей повскакала с мест, тревожно озираясь. Кто-то не сдвинулся с места, ещё обмахиваясь веерами и раздражённо поправляя шейные. Какой-то мужчина тут же поднялся и устремился к выходу, ведя за собой женщину и молоденькую девушку. Люди вставали, другие оставались сидеть и отговаривали, успокаивали... Зал забурлил. Оркестр между тем продолжал играть.
Аластор мгновенно вспомнил о мистере Палладии и метнулся к сцене. Если пожар будет на самом деле… Его нужно предупредить! Какая глупая, глупая мысль... Но он не понимал. Он не думал.
Поначалу пришлось прорываться сквозь беспорядочную толпу, но в какой-то момент бежать стало легко. Пугающе легко. Словно никого и не было вокруг, а он просто плыл в тихой воде…
Оркестр играл. Юзеф самозабвенно размахивал дирижёрской палочкой и кивал головой. Мать Утра исполняла арию, даруя царевичу волшебный систр. Словно ничего и не произошло. Аластор хотел крикнуть, но не смог. Голос пропал, он мог только смотреть на оркестр в испуге… Новая волна Зрения ударила по голове, заставив согнуться и зажмуриться. Когда же он открыл глаза, всё приняло совсем иной вид. У музыкантов и актёров больше не было не то, что глаз, даже лиц… Они превратились в чёрные фигуры, а потом и вовсе в мохнатые чёрные пятна, шевелящиеся, извивающиеся и меняющие формы. Юноша беззвучно вскрикнул, развернулся и побежал снова,подгоняемый вновь вспыхнувшим страхом.
Аластор продирался сквозь ряды чудовищ, пугаясь всё больше и больше, так, что сердце готово было разорваться. Безмолвные карикатуры окружали его – зелёные тощие люди разевали огромные чёрные рты на пол лица, запрокидывали головы, махали руками, корчились, крючились и падали… Всё заливалось светло-зелёным, тошнотворным в своей яркости. От него некуда было деться. Когда Зрение гасло, грязная темнота обрушивалась и давила горько-чёрным, чтобы немедленно вспыхнуть снова …
Как перепуганный олень, юноша поднял голову, точно пытаясь вынырнуть из воды и вдохнуть, и вдруг увидел совсем близко галёрку. И на ней… Несколько существ, куда больше похожих на людей. Они будто светились, светились мягким и спокойным, не выжигающим зелёным, от которого так дурнело... И он побежал, побежал к ним со всех ног, точно к спасительному оазису.
Три девушки. Возможно, гимназистки, удравшие в этот вечер из школы чтобы, смущённо и испуганно, как какие-нибудь преступницы, тихонько съёжившись в сторонке на самом дешёвом месте, хоть одним глазком посмотреть на Величайшего Всех Времён. Теперь, стараясь не потерять друг друга, они прижимались к перилам и хватались за них, чтобы напирающая толпа не столкнула их вниз. Хотя, кто-то предпочёл эту участь – прямо на глазах юноши одна дама, закрыв голову руками, спрыгнула. На секунду вспыхнули белым в темноте её юбки, и она скрылась в дыму. Прочие продолжали толкаться и рваться к выходу, но тщетно – часть тяжёлого потолка с лепниной обвалилась, перекрыв проход. За ней уже слышался гул огня.
Оказавшись прямо под галёркой, Аластор встретился взглядом с гимназисткой, еле-еле разбирая её лицо в густых клубах дыма. Она кое-как оторвала от своего платьица крошечную кружевную манжетку с вышивкой и попыталась закрыть ею рот. Бледное до синевы лицо, подсвеченное отблесками огня с резкими чёрными тенями, не моргающие вытаращенные глаза… Она казалась уже наполовину мёртвой. Она не плакала, только смотрела на него, из последних сил не давая глазам закрыться. В конце концов девушка не смогла совладать с собой, приоткрыла рот, всё ещё отчаянно надеясь получить хоть глоток воздуха, и осела, до последнего не выпуская из рук перила и манжетку. Неудачный толчок беснующейся в зверином ужасе толпы, и она покачнулась, перегнулась через перила и рухнула головой вниз, как тряпичная кукла...
И тут Аластор почувствовал, что его тоже поволокло, дёрнуло вверх. Он зажмурился и словно провалился в сон на несколько мгновений. Машинально вытянул руки, ощутил на них прикосновение чего-то мягкого, и лишь секунду спустя поймал тело девушки. Лёгкое и прохладное, как кусочек тюля. Юноша смотрел прямиком на перепуганные лица запертых на галёрке. Перила оказались прямо перед ним.
Зачем-то он обернулся. Внизу был виден весь зал. Внизу… Мелкие фигурки оставшихся людей метались по нему, давя друг друга. Одна из стен со стороны сцены завыла и наклонилась, демонстрируя мёртвые чёрные рёбра арматуры, как скелет высушенной ящерицы на школьной парте. Огонь уже охватил её обратную сторону. Он грохотал, разрастаясь, он бушевал в танце, он торжествовал, перекидываясь на пол и скользя по нему… Красный, оранжевый, розовый… Как восточная танцовщица в чёрном покрывале. Фигурки застыли. Крики не умолкали, превращаясь в однообразный гул, утопающий в огненном треске и грохоте стонущего, рушащегося здания.
Тяжёлый занавес занимался. И сцена, и оркестровая яма были совершенно пустынны. Не осталось никого, только одинокий кларнет лежал на стуле, отражая отблески огня в свежем красном лаке. Настоящая композиция для натюрморта...
Казалось, во всём зале и в чёрной пелене дыма, накрывающей его, прорывался сквозь шум надрывный зов: «Люси! Люси!» Аластор поспешил отвернуться. Странно – он всё ещё держал девушку на руках перед собой, а сам смотрел назад, повернув голову, как сова. Ну и что… Зачем думать об этом… Как долго он не дышал? Правда, наверное, нужно заставить себя вдохнуть. Он попытался… В глазах началась резь, лёгкие наполнились жгучей горькой болью… Ну уж нет… не дыши…
Галёрка подплыла к нему. Аластор нашёл глазами двух гимназисток, теряющих сознание, потянулся к ним и кое-как схватил за талии, закинув первую на плечо. Поразительно, они весили как пушинки! Едва завидев юношу, толпа закипела, чудовища зашевелились, протягивая к нему руки и вопя. Он крепко вцепился в барышень, и тут же его отнесло назад. Они вчетвером повисли в воздухе. Это походило бы на представление в цирке, если бы... не их синие лица. Аластор уже раздумывал, как спуститься вниз, но вопли не переставали звучать в его ушах. Пустые выпученные глаза, кривые руки, грязная одежда… Как в том сне. Кажется, они готовы разорвать его, они легко затопчут насмерть любого стоящего рядом, если это поможет им спастись. Юноша не мог не вспомнить о стаде лосей с подпалённой шкурой на горбах, мчащемся к спасительной воде… Может, всё же?.. Вот бы…
Ноги ударились о перила. Он кое-как забрался на них и опустил двух девушек, что могли стоять. Их подруга всё ещё лежала без чувств на руках. На почерневшем от копоти лице белела смятая манжетка с гусятами на кружеве. Она так и не выпустила её... Её глаза остались открыты, устремив вперёд невидящий, остекленевший взгляд.
Люди отшатнулись, словно увидали какого-нибудь нечеловека или призрака. Он встал, кое-как найдя место для обеих ног. Чёрные глаза окружали его. Юноша зажмурился и, не позволяя себе думать, сделал шаг вперёд. И ещё, и ещё. Люди безропотно расступались перед ним, давая дорогу. Кто-то хватал его, пытался толкнуть, но больше ничего… Они окончательно онемели. Он слышал пустоту. Просто шаг, ещё шаг… Вот зияет чёрным то, что когда-то было выходом. Неприятное горькое тепло виднеется оттуда. Но отрицать нельзя – это выход. Шаг, ещё шаг… Он с трудом держался на ногах. Шаг, ещё шаг… Завал. Здесь завал, но… Нет, здесь есть выход! Что-то кроме горячей пыли и дыма. Ничего страшного, просто шаг… Волна жара ударила в лицо. Где-то здесь! Выход! Он знал, что выход есть, это просто, до нелепости просто! И это знание не просто тянуло, оно волокло Гатлинга вперёд. Просто шаг и… Где-то там свет, яркий свет огня… Аластор мысленно рисовал карту, но мысли спутывались, перескакивали одна за другую и плавились, шипя. Одна, лишь одна мысль оставалась. Резко-холодная, твердокаменная мысль. Здесь есть выход! Здесь будет выход! Здесь БУДЕТ ВЫХОД! И… ша-аг…
Последнее, что он помнил – дикие, нечеловеческие, всераздирающие крики: «Люси! Люси!». Следом окончательная волна захлестнувшей усталости, ощущение наброшенного одеяла, неописуемое, невыносимое, непереживаемое блаженство абсолютного спокойствия и густая, полная тишина.