Младший Ангел

Младший Ангел

Младший Ангел

1.

24 ноября 2024 года. Красноармейск, который украинцы называют Покровском, превратился в ад. Не в фигуральном, а в самом буквальном смысле этого слова. Городская застройка плотно сжимала улицы, превращая каждый квартал в каменные джунгли, где смерть поджидала за каждым углом, из каждого подвала и с каждого чердака.

Старший сержант Михаил Ермолин, прижимаясь к проломленной стене, перебежками перемещался между позициями своего взвода. Они закрепились в трех полуразрушенных зданиях на одной улице. Контроль над городом был уже за ними — процентов шестьдесят, как докладывали сверху, — но легче от этого не становилось. Через дорогу, в приземистом частном доме с выбитыми окнами и в соседней с ним девятиэтажке, засел противник.

— Голову не высуни! — крикнул Михаил молодому пулеметчику по кличке Чук, который попытался сменить позицию. В подтверждение его слов, где-то справа сухо и звонко щелкнуло, и пуля с противным визгом срикошетила от арматуры.

Снайпер в доме напротив, работал профессионально и нагло. Пулеметчик из соседнего здания поливал улицу очередями, не давая нашим подняться. Дорога была вся перепахана воронками, разбитая техника чернела остовами, тротуары завалены битым кирпичом.

И тут, среди этого апокалипсиса, появились они.

Михаил сначала подумал, что у него галлюцинация от недосыпа и контузии. По противоположной стороне, прямо под прицелом снайпера, шли двое. Женщина, молодая, в темном пальто, и маленькая девочка лет восьми-девяти, в красной вязаной шапке. Они шли медленно, как будто в парке, как будто не замечая разрывов и стрельбы. Откуда они вышли — из подвала, из подворотни? — осталось загадкой.

Сердце Михаила пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

— Ложись! — заорал он так, что сорвал голос. — В воронку прыгай! Ложись, мать твою!

Они услышали. Женщина вздрогнула, схватила девочку за руку и дернулась в сторону ближайшей воронки. Но не успела.

Первый выстрел прозвучал сухо и буднично. Женщина дернулась, выронила руку дочери и мешком осела на битый асфальт. Девочка замерла на секунду, глядя на мать, не понимая, что произошло. А через десять секунд — второй выстрел. Маленькая фигурка в красной шапке тоже упала, прямо рядом с матерью.

Тишина в голове Михаила взорвалась вакуумом. Он смотрел на два тела, распластанных посреди дороги, на красную шапку, которая теперь была просто пятном крови на серой земле, и в груди у него что-то оборвалось. Гнев, дикий, первобытный, затмил разум.

— Тва-а-арь! Фашистская мразь! — закричал он, и две крупных мужских слезы, соленые и обжигающие, скатились по его закопченным щекам. Он не стыдился их. Перед ним только что убили ребенка.

Бой продолжался. Дроны гудели над головой, как гигантские мухи, высматривая добычу. Но Михаил смотрел только на тот дом. На окно, откуда пришла смерть. «Этот снайпер не должен жить», — стучало в висках в такт пульсу. Он слышал байки про приказ ВСУ убивать всех, кто отказывается эвакуироваться на их сторону. Слышал, но не верил до конца. Теперь поверил.

Начало смеркаться. Тьма, единственный союзник на этой войне, начала выползать из развалин. Неожиданно зашипела рация:

— Всем командирам взводов в Красноармейске! Приказ: отойти на исходные. Противник подтянул резерв, до двух сотен штыков. Ждем подхода основных сил. Доклад о готовности через час.

— Ну нет, — прошептал Михаил, глядя на заветное окно. — Я его достану.

Он приказал своим отходить. Приказ есть приказ, люди должны быть в безопасности. Сам же остался. Закурил, пряча огонёк зажигалки в ладонях, и принялся обдумывать план.

Когда тьма стала абсолютной (луна не светила, только звезды равнодушно мерцали в вышине), Михаил действовал. Он скинул лишнее снаряжение, оставив в наспинном рюкзаке две «ТМки» — противотанковые мины, взрыватели к ним и несколько спаренных магазинов к автомату. Пополз. Пластик, грязь, битое стекло — все было неважно. Он сливался с землей.

В трех метрах от вражеского дома он замер, услышав обрывки украинской речи из открытого окна. Действуя на автомате, на ощупь, он достал мину, вставил взрыватель, взвел ударный механизм и, собрав всю силу, швырнул ее в черный проем окна. Сам тут же откатился назад.

Грохнуло так, что заложило уши. Взрывная волна выплеснулась наружу вместе с огнем, и дом, старый, не способный выдержать такой мощи, сложился как карточный домик, подняв тучу пыли.

— Готово, — выдохнул Михаил.

Он пополз обратно. Потом, когда удалился на безопасное расстояние, поднялся и пошел, тяжело дыша, к своим. Встретив ребят, он просто кивнул и полез в блиндаж. На вопросы отмахнулся: «Порядок». Молчание — золото. Особенно, когда твоими руками свершилось правосудие.

2.

Утро 25 ноября началось с подхода подкрепления. Свежие силы вдохнули жизнь в уставших бойцов. Их взвод снова двинулся вперед, занимая старые позиции. Город нужно было зачищать метр за метром.

Бой кипел несколько часов. В тройке Михаила появился раненый. Отправив их двоих в тыл (один тащил второго), Михаил снова остался один. Он зачищал уже другую улицу, забежал в подходящий дом, вызвал по рации, чтобы прислали людей на подкрепление, и вел огонь, умело перекатываясь от окна к окну.

Азарт боя захватил его. Он так увлекся, отслеживая цели напротив, что не услышал шагов сзади.

— Руссо, руки вверх! — резкий, с акцентом, крик разорвал тишину комнаты.

Михаил обернулся. Двое. В форме, но лица не славянские. Латиносы. Наемники. Автоматы нацелены ему в спину. Сейчас прошьют очередью, и все. Конец. Мелькнула мысль о прабабке, о том, что не успел даже цветы посадить...

И тут в голове что-то щелкнуло. Не его мысль. Чужой, спокойный, невероятно ясный голос произнес прямо в сознании: «Зачерпни пыль с пола и брось им в лицо».

Михаил не думал. Интуиция, или что-то выше её, заставила его мгновенно присесть, зачерпнуть горсть строительной трухи с битого пола и швырнуть ее в сторону врагов.