Мне (не) больно

6

ГЛАВА 6

Виктория

— А знаешь, я не так давно поняла одну ужасную вещь, — Машка замолкает, втягивает через трубочку молочный шейк, при этом совершенно никого не стесняясь хлюпает, блаженно щурится. Так, наверное, и надо жить. Не держать лицо, не строить из себя даму полусвета. Так проще и правильнее. А я всю жизнь стараюсь подать пример детям, быть правильной женой и матерью. А оказывается, это было нужно только мне. — Что бы мы не делали в этой жизни — мы делаем это сами. Не судьба, не космос не рок какой-то. Любой выбор мы делаем сами. Но, знаешь, что самое поганое?

— Не знаю, —выдыхаю я, следя взглядом за сыном, стоящим в очереди за очередным стаканом приторной газировки для меня. Я пью эту дрянь. Смешно. Всегда себя ограничивала во всем, держала фигуру, учила детей, что это вредно и ненужно. Какая я была дура.

— Самое поганое, Вика, что какой бы мы не сделали выбор, он всегда будет неправильным. И мы потом всю жизнь будем жалеть об упущенных возможностях. Не бывает полутонов у этой прекрасной жизни. Ты выбрала семью, я — карьеру. Ты жалеешь о том, что упустила свой шанс быть полезной обществу. Я... Знаешь почему Барсук ушел? Да он ушел. Он. Я его не выгоняла. Врала я. Стыдно было признаться, что мой муж мне просто сказал: “Ты, Машка, шикарная баба, но не баба”. Недобаба я, понимаешь. Мужик ребенка хотел. А у меня то работа, то кандидатская, то докторская. “Не колбаса, блин”— так мой муж пошутил, когда свои пожитки собирал. Благородный идальго, мать его за ногу. Оставил мне все. Представляешь, насколько ему было тошно? И мне тошно, Вика. Я все откладывала жизнь на потом. А, успею. А молодая еще. А, я же врач, знаю, что ребенка родить можно и в тридцать, и в тридцать пять. Да при нашем уровне медицины... А потом, хоба, и оказывается, что я не могу уже. Но зато есть БАБЫ молодые. И они могут. И Барсук у них еще котируется. Вот так-то. А у тебя есть Димка. И Сонька одумается рано или поздно. Ты не одна, понимаешь?

Бедная моя подруга. У неё своя боль.

Я только лишь киваю. Я не одна. Но, что я смогу дать сыну? Что он увидит, оставшись со мной? Облысевшую мать, корчащуюся от боли? Деньги я откладывала на черный день, на первое время хватит. А что потом? Мне страшно до чертиков. И я бы предпочла, чтобы мой сын был счастлив. Пусть бы и он остался с отцом, но...

— Что делать думаешь? — снова хлюпает коктейлем Машута. Он у нее неупиваемый что ли?

— Заберу вещи из дома. Поживем с Димкой пока в родительской квартире. Может работу найду, когда определюсь с лечением. Диплом то у меня отличный. Средним медперсоналом, думаю возьмут. Мальчика на ноги надо ставить. Ну и буду лечиться.

— Вик, не глупи. Тебе нужно посвятить себя лечению. Да и мальчишке нужен будет присмотр, когда ты будешь в больнице. У меня живите. Я хоть немного прочувствую свое крестническое материнство. А насчет работы... У Димки дед такой...

— Нет у него деда, Маш. И отца нет, — я улыбаюсь, хотя мне хочется рыдать в голос. Бросаю на сто омерзительную бумажку с поддельным результатом ДНК анализа. Он точно фальшивый. Но зачем и как? Кому было нужно меня уничтожать вот так— низко и убийственно. — думаю Роман уже отнес отцу вот это.

— Однако, — Машка хмыкнула, но глаза ее при этом остались удивленно-злыми. — Вряд ли Виталич поверит в эту чушь. Слушай...

— Маш, спасибо тебе за все. Но мы, пока, поживем в квартире моих родителей. Не хочу стеснять тебя. Да и мне так будет проще. Там ремонт нужно делать. Хоть отвлекусь немного. А когда я лягу в больницу Дима к тебе переедет. Не нужна мне помощь от Земцовых. Не хочу. Устала. Страшно устала.

— Я тебе помогу вещи забрать. Одну не пущу. И не спорь, — вздыхает Машка. На столе вибрирует ее телефон. Она смотрит на дисплей и в глазах моей подруги зажигаются радостные искорки.

Я смотрю на Диму, который тащит охапку стаканчиков из пластика. Он копия Ромка. Красивый мальчик. Я могу понять, что его отец предал меня. Такое случается. Но как можно было отречься от сына.

— Барсук, конечно, козел и свинья, но не совсем скот, — вырывает меня из тяжелых мыслей радостный голос Машки. — Он договорился с Серым. Завтра у тебя первый прием.

— С Серым? — переспрашиваю бездумно. Первый прием. Страх расползается по организму липкими нитями.

— Он лучший онколог. Очередь на год вперед. А мужик какой. Закачаешься. Бабы все визжат в клинике. Погремуху ему дали “Мистер Грей”. Чего смотришь то? Ты теперь у нас девушка на выданье. Свободная.

Я смотрю на подругу и чувствую, как горлу подкатывает смешливый комок. Что бы я делала без нее? С ума бы уже сошла.

— Дура, — хмыкаю беззлобно.

— Зато красивая. Короче, завтра в девять утра я тебя отвезу. Хоть на мужика гляну, а не на козлов всех мастей.

— Да откуда ты знаешь, что он не такой же, — я морщусь. Предательство мужа больно меня ударило. Я больше никому не могу и не хочу верить.

— Бирюк он, этот шикарный Мистер Грей. Говорят, у него жена умерла много лет назад. Опухоль мозга. Себя винит. Не спас. Короче, все это очень тяжело. О, а вот и газировка наша. Тебя только за смертью посылать, крестник.

— Ма, слушай, отец звонил и...

Сердце подскакивает к горлу. Колотится так, что глушит все звуки.

— Он с тобой поговорить хочет. Мам, ты слышишь? Тебе плохо?

Я страшно боялась этого разговора с мужем. Я понимаю, что мне придется. Но старалась по своей привычке не думать о том, что это будет скоро. Даже хотела отложить поход за вещами.

— Все нормально, Дим, — давлю из себя улыбку. Я сильная. И мой сын должен видеть меня только такой. У нас с ним впереди слишком много преодолений. Достаю телефон.

Слово МУЖ в наименовании контакта, кажется мне издевкой.

Ромка отвечает сразу. В голосе вина? Да нет, я просто выдаю желаемое за действительное.

— Вика, ты где? Ты почему не снимаешь трубку. Зачем тебе телефон, если...

Точно не вина. Улыбаюсь. Мой муж раздражен. И в голосе его злость и тонкий страх. Я слишком хорошо его знаю. Я его чувствую, потому что годами жила его жизнь. Я его любила. И сейчас я его еще люблю. Невозможно это отключить никаким рубильником.