Мне (не) больно

7

ГЛАВА 7

Я молчу. Слушаю родной голос, который знаю до крошечной интонации. Но сейчас он кажется мне чужим. Он и есть чужой. Он теперь принадлежит той молодой красавице, которая назвала меня старухой. А мы ведь с ее мужчиной почти одногодки. Разница в несколько месяцев, а года рождения уже разные. Я старее.

— Не глупи, Вика. Давай все обсудим. Развод мне не нужен сейчас. Тебе нужна помощь. Давай просто договоримся. Мы все еще семья, и я не могу тебя бросить в тяжелой ситуации. Ну подумай, как ты будешь одна справляться с ребенком и собой.

О чем это он? Он же не может знать о моей болезни? Откуда бы?

— Вика, я знаю про твой диагноз. Не делай из меня уж совсем скота. Что люди подумают?

— Люди? — боже, как же я позорно лепечу. — Тебя волнует мнение окружающих? Рома, что с нами стало?

— Меня волнуешь ты. Ты моя жена. Димку я воспитывал... Короче, не дури. Возвращайся.

— Ага. И мы заживем прекрасной семьей. Я буду делать вид, что у тебя нет второй семьи. Ты претворяться прекрасным семьянином, при этом игнорируя сына. Соня будет звать мамой твою новую любовь. Идилия. Так не получится. Рома. Прости. Но я себя нашла не на помойке. Меня не устраивает такой расклад. Я только не пойму, тебе зачем все это?

— Я просто хочу сделать все по-людски, — Ромка врет. Он врет, я слышу это. И мне омерзительно и липко сейчас.

— Нет. Ты мне изменил. Ты предал сына. Ты... — я выплевываю слов, словно мерзкие сгустки. Машка молчит, смотрит в стол. Димка отошел в сторону и делает вид, что просто пьет химозную газировку. Ему тоже больно. Моему мальчику больно. И я загрызть готова любого, кто его обижает.

— Он мне не сын. И ты первая меня предала, так что... — рычит Ромка. Как же низко и омерзительно. Чувствую себя вывалянной в грязи, — так что не смей меня винить. Это я делаю шаг навстречу. Это я проявляю благородство. Даже Соня меня поддержала. Потому что видит, что ты на нас плевала с высокой башни. Строишь из себя... Но ты права, ты себя не на помойке нашла. Там тебя нашел я. Кто ты была то? Дочь алкаша и училки. Богема, мать твою.

— Засунь свое благородство... Я не знаю зачем тебе меня порочить. Не знаю, кто внушил тебе такую глупость. Плевать. Мы с Димой обойдемся без твоего чертова рыцарского порыва. И не смей моих родителей поносить. Они были хорошими людьми. Ты позвонил зачем? Зачем тебе все это? Я тебе даю развод. Хочешь, сама схожу подам заявление?

— Вика, не руби с плеча, — меняет тон Ромка. Странно. Все очень странно. — Возвращайся домой. Я тебе обещаю, что у нас все будет хорошо.

— И ты бросишь беременную любовницу? И сына примешь наконец? Прямо утопия. Нет, Ром. Не хочу. Не могу.

— Правильно, лучше сдохнуть гордой в богадельне, среди сброда. Слушай, отец велел...

Так вот в чем дело. Из горла рвется истерический смех. Отец. Ну понятно же все. Петр Витальевич пригрозил сыну наследством. Ничего нового. Но откуда... Димка. Мой сын принял решение, не посоветовавшись со мной. Он хотел как лучше. Грех его винить в этом. Он просто ребенок, хоть уже и выше меня. И ему страшно. Даже, наверное, страшнее чем мне.

— Я не вернусь. Желаю тебе счастья и удачи.

— Все равно ведь приползешь, дура. Ты же никто. Привыкла жить на всем готовом. Что ты можешь то без меня?

— Я могу жить, Рома. Не знаю сколько, правда и как. Но не теряя при этом чувства собственного достоинства. И тебе советую поступать по-мужски. Очень надеюсь, что ты будешь счастлив с молодой женой. Я заеду, заберу наши с Димой вещи. Не переживай, лишнего не возьму. Ты же не против?

— Дура, — Ромка злится, потому что не знает, что делать. Я тоже не знаю, как мне жить дальше. В чем-то он прав. Я никто. Кому нужен мой отличный диплом врача, если я ни дня не работала по специальности. Где-то я видела мем, который не показался мне смешным — “Диплом — это не бумажка. Это картонка”. — Забирай, что хочешь. Но пока мой отец жив, ну или ты, развода ты не получишь. Я тебя в бараний рог скручу. Нищей оставлю. Будешь ползать у меня в ногах.

Сбрасываю разговор. Не буду. Я лучше сдохну. Я буквально сейчас слышу, как щелкает тот пресловутый рубильник, выключающий одномоментно долголетнюю любовь и счастье. А любил ли он меня когда-нибудь? Любил. Очень давно. Словно свет гаснет. Меркнет все вокруг. Ромка даже ради отцовой кормушки не смог себя пересилить. Не смог притвориться заботливым. Не смог. Он ведь давно не любит меня. Жаль, что я только сейчас начинаю прозревать. Я была чем-то типа мебели. Обслуга. Подай-принеси. Утром кофе, глаженые рубахи, стираные трусы, обязательно белые, в которых он ходил к чужой женщине. Боже, какая грязь. Я виновата лишь в том, что за своей болезнью ничего не видела. За своими страхами.

Кладу на стол телефон. Спокойно кладу. Хотя хочется отбросить аппарат, как что-то мерзкое.

— Что там? — шепчет Машка. Господи, только бы мой сын не слышал этого позора. Ромка все хе его отец И когда-нибудь он одумается. Наверное одумается.

— Рубильник щелкнул, — улыбаюсь я. — Маш, возьми Димку ненадолго, а? Я поеду за вещами.

— Одну не пущу, — напрягается подруга.

— Мне нужно. Я сама должна. Не хочу, чтобы сын видел этот фарс. Пожалуйста.

— Ты вести машину то сможешь? — глядя на мои трясущиеся руки интересуется Машуля.

— Я теперь все могу, — говорю чистую правду. — Я теперь должна все делать сама. Наконец-то.

— Ма, я с тобой. Не оставлю тебя одну. Тетя Маша правильно говорит, — мой сын настоящий мужчина. Как-то нам все-таки удалось его воспитать правильно. Даже странно. Сказывается воспитание деда. Петр Витальевич обожает внука. Обожал. Теперь, наверное, что-то изменилось. Он даже не позвонил мне. Я уже ничего не знаю.

— Я сама. Мне это очень нужно, — слишком твердо. Встаю со стула. Молча иду по фут-корту, не оглядываясь. Боюсь, что, если увижу лица сына и подруги не смогу. Передумаю быть сильной.

К дому подъезжаю спустя час. За этот час ни одной мысли в голове. Просто дорога. Руль и глупая песня, занозой засевшая в мозгу. Мне не страшно. Мне больно и равнодушно.