Мне нужна учёба, а не романтика!

Глава 10. Сессия и проблеск

Промежуточная сессия в Академии Семи Башен напоминала не столько проверку знаний, сколько тест на прочность реальности. Особенно для меня.

Последние недели я разрывалась между тремя фронтами:

Учёба. Лекции, практикумы, горы литературы по архитектурной магии. Мой священный Грааль.

Проект «Минотавр». Расшифровка записок Валтера с Элианом по ночам. Кристалл-обломок, который мы так и не заставили работать.

Постоянные атаки Автора. После относительного затишья он, казалось, сосредоточился на изматывающей мелочёвке. Моё само-перо периодически пыталось дописать в конспект строчки вроде «его стальные мышцы напряглись». В столовой в супе регулярно всплывали сердечки из моркови. А вчера лестница между вторым и третьим этажом на десять минут превратилась в импровизированную «постную горку» — идеально отполированный мрамор, по которому все съезжали прямиком в объятия ожидавших внизу симпатичных однокурсников.

Но сессия — это было серьёзно. Автор, чувствуя важность момента для меня, наверняка готовил что-то масштабное.

«Не дай ей сосредоточиться! — верещал у меня в голове противный медовый голос. — Пусть её ум, обычно такой острый, затуманится! Пусть она почувствует слабость, неуверенность! И тогда… тогда он, конечно, появится, чтобы утешить! Он увидит её хрупкой, поникшей… и его сердце дрогнет!»

Я игнорировала голос, засунув в уши беруши и обложившись барьером из учебников. Ночь перед экзаменом по «Стабилизации магических полей II» я провела, повторяя формулы гармонизации резонансных контуров. Всё было бы хорошо, если бы в три часа ночи стена в моей келье не начала тихо наигрывать романтический романс на виолончели.

«Идеально! Бессонная ночь! Томные звуки! Она будет бледна и прекрасна наутро!»

Я встала, подошла к стене и наклеила на нею объявление, заранее отпечатанное в трёх экземплярах: «Уважаемые стены! Согласно правилам общежития, пункт 4.7, проведение музыкальных мероприятий после 23:00 запрещено. В случае повторного нарушения будет составлен акт о нарушении тишины с последующим демонтажем звукоизоляционных чар. С уважением, жилищный комитет.»

Музыка стихла, сменившись обиженным шёпотом: «Бездушная…»

Утром я чувствовала себя не «бледной и прекрасной», а просто невыспавшейся. Но формулы вертелись в голове чётким строем. Я была готова.

Экзамен проходил в Большой аудитории. За каждым столом — студент, перо, чернильница, чистый свиток. Преподаватель, суровый гном Борис Камнегрыз, раздал задания.

Я развернула свой лист. Задача первая: «Рассчитайте оптимальную мощность стабилизирующего импульса для кристаллической матрицы 3-го порядка при внешнем давлении эфирного ветра в 15 кельвинов на квадратный дюйм…»

Отлично. Именно это я и повторяла. Я окунула перо в чернильницу.

И тут началось.

Чернила в моей чернильнице, только что чёрные, вдруг забулькали и стали цвета спелой малины. Перо в моих пальцах дёрнулось, будто живое. Вместо первой цифры расчёта оно вывело на безупречно чистом свитке: «Его дыхание было горячим, как пустынный ветер…»

Я замерла. По залу прокатился сдавленный смешок. Я посмотрела на соседа. Его перо выводило: «…а её кожа пахла мёдом и грустью…» Дальше по рядам: «…в его глазах танцевали демоны страсти…», «…её сердце билось в такт забытому вальсу…»

Это была не случайность. Это была эпидемия.

«ДА! — ликовал Автор. — Все пишут о любви! Все, кроме неё! Она будет сидеть, белая от злости, одна во всём этом море чувств! И он, конечно, зайдёт проверить, как идёт экзамен! И увидит её! Одинокий островок здравомыслия в бушующем океане поэзии!»

Я попыталась стряхнуть с пера дурацкие чернила. Не вышло. Я достала запасное, самое дешёвое, немое перо-ручку из кармана и свой маленький пузырёк с обычными чернилами. Написала: «Пусть V – мощность импульса, тогда…»

Бум. Новое перо в моей руке затрепетало и стало выводить: «Мощность его объятий была равна силе притяжения чёрной дыры…»

Я сломала перо о край стола. Звук был громким и отчаянным. Преподаватель Борис поднял голову.

— Мисс Лайтвуд, проблема?
— Само-перо неисправно, — скрипуче сказала я. — Требуется замена. И чернила… испорчены.

Гном посмотрел на мой малиновый клякс и хмыкнул.
— У всех чернила в норме. Может, дело в операторе? Пишите чем угодно, но пишите.

«Чем угодно» у меня больше не было. Я сидела и смотрела на чистый, насмехающийся свиток. Время текло. Рядом Сюзанна, рыдая от умиления, выводила сонет. Ирма пыталась вписать строчки про «вздымающуюся грудь» в расчёт площади кристалла.

Паника, холодная и липкая, поползла из живота к горлу. Это не просто саботаж. Это кастрация моего основного инструмента. Они отняли у меня возможность учиться, доказывать, быть лучшей. Всё, ради чего я здесь держусь.

«Чувствуешь? — прошептала Автор, и в его голосе впервые слышалось не раздражение, а сладкое, губительное удовлетворение. — Ты беспомощна. Ты не контролируешь даже собственные чернила. Сдайся. Прими правила игры. И тогда всё станет проще. Ты будешь не самой умной, но самой любимой. Разве это не лучше?»

Нет. Нет, чёрт возьми, не лучше.

Я вскочила. Все посмотрели на меня.
— Куда? — рявкнул Борис.
— В уборную, — соврала я хрипло и выбежала из аудитории, прихватив свою сумку.

В пустом, прохладном коридоре я прислонилась к стене, давя рывки отчаяния. Всё. Провал. Первая реальная, осязаемая потеря. Автор нашёл моё слабое место и ударил точно в него.

Моя рука судорожно полезла в сумку, нащупывая хоть что-то знакомое, твёрдое, своё. Пальцы наткнулись на два холодных предмета: обгорелый обломок кристалла Валтера и гладкую, холодную «слезу» принца Альдриана.

Бессмысленные артефакты. Улики моего безумия. Я сжала их в кулаках так, что края впились в ладони. Злость, ярость, обида на весь этот дурацкий мир вырвались наружу.

— Нате! — прошипела я в пустой коридор, сталкивая два кристалла друг с другом со всей силы. — Берите ваши дурацкие побрякушки! Мне они не нужны! Мне нужны нормальные чернила и нормальный экзамен!