Мнимое супружество.

Сент-Джон.

В Лондоне мистер Бриггс представил мне моего кузена Сент-Джона, который специально приехал из Мортона, чтобы встретиться со мной. Он был молод, вероятно лет двадцати восьми — двадцати девяти, высокий, стройный; его лицо невольно запоминалось. Безукоризненные, правильные черты, прямой классический нос, рот и подбородок афинянина. Редко встретишь английское лицо, столь близкое к античным образцам. У него были большие синие глаза с темными ресницами; над высоким лбом, белым, как слоновая кость, небрежно вились светлые волосы.

Пленительный образ, — не правда ли, читатель? Однако оригинал едва ли производил впечатление мягкой, уступчивой, чувствительной и кроткой натуры. Несмотря на его спокойствие, мне чудилось в линиях его лба и губ, в трепете ноздрей что-то неистовое, исступленное или беспощадное. Его взгляд выражал бесцеремонную пытливость и настойчивость, когда он разглядывал меня. Глаза Сент-Джона, хотя и очень ясные и прозрачные, — были, так сказать, труднопроницаемы. Казалось, он пользуется ими как орудием для проникновения в мысли других людей, а не для того, чтобы открывать собственные; это сочетание проницательности и замкнутости могло скорее привести в замешательство, чем ободрить.

Он сдержанно поприветствовал меня. Я была донельзя смущена таким обращением и, не будь рядом мистера Бриггса, я бы наверно не смогла выдавить из себя ни единого слова, парализованная взглядом этих бесстрастных глаз. С холодным вниманием, ни разу не перебив меня, он выслушал сбивчивый рассказ о моих злоключениях.

— Какой помощи вы ждете от меня? — наконец спросил Сент-Джон.

— У меня нет семьи, и мне некуда идти. Если бы вы могли приютить меня на некоторое время, пока не решится вопрос с наследством, я была бы вам очень благодарна.

— Тот джентльмен, который обесчестил вас… Он предложил вам повторно вступить в брак, но вы отказались. Почему?

— На это были причины… личного характера, — я отвела глаза.

— Я не вполне понимаю вас, — в его голосе на миг мелькнула нотка любопытства. — По всей видимости, он все же испытывал к вам определенные чувства или же хотел искупить свой грех перед вами. В вашем положении это было бы наилучшим выходом.

— Возможно, но все же я предпочла расстаться с ним.

— Вы горды и свободолюбивы, — задумчиво проговорил Сент-Джон. — Эти качества не совсем пристали женщине, да и христианину надлежит прощать ближнего своего до семидесяти семи раз, но признаю, что ваш характер мне импонирует. Я постараюсь помочь вам устроиться, но, заметьте, мои возможности очень ограничены. Я всего лишь сельский пастор в бедном приходе; моя помощь будет самой скромной.

— Я буду благодарна вам за любое участие в моей судьбе, — горячо заверила я его. — Когда же будут улажены все формальности с наследством, я не стану более злоупотреблять вашей добротой, но надеюсь все же, что в будущем мы с вами будем поддерживать родственные связи.

— Несомненно, — равнодушно кивнул он. — Как скоро вы будете готовы двинутся в путь?

— Как только вы пожелаете.

— Тогда не будем медлить. Завтра на рассвете мы выезжаем.

***

Уже довольно продолжительное время мы ехали среди романтических холмов, изменчивые очертания которых я уже с час назад перестала замечать, когда на повороте дороги показалась деревня, а несколько поодаль — колокольня. Я думала, что мы остановимся здесь, но нет — мы проехали селение насквозь и двинулись в сторону гор через вересковые пустоши и болота, заросшие камышом и мхом.

— Я везу вас в дом своего отца, — раздался голос Сент-Джона. — Он недавно умер, и теперь там живет только экономка, следящая за порядком. А на Рождество туда приедут погостить мои сестры — Диана и Мэри.

Я кивнула. Привыкнув к немногословию кузена, я старалась держаться с ним сдержанно и не докучать ему разговорами.

Мы подъехали к низкой ограде из неотесанных камней, над которой возвышалось нечто вроде частокола, за которым виднелась высокая колючая изгородь. Выйдя из коляски, я открыла калитку и зашла внутрь. В глубине сада темнел силуэт дома — низкого и довольно длинного строения, полностью увитого плющем или каким-то другим вьющимся растением. В этом небольшом сером старинном здании с его низкой крышей, решетчатыми окнами, ветхими стенами, с его аллеей старых елей, покривившихся под натиском горных ветров, с его садом, тенистым от кустов тиса и остролиста, я нашла глубокую и неизменную прелесть, словно вернулась домой после долгих скитаний.

— Идемте, Джен, — поторопил меня Сент-Джон, который уже расплатился с возницей и, легко подхватив наш немногочисленный багаж, зашел в дом.

Последовав за ним, я увидела комнату с чисто выскобленным, посыпанным песком полом. В глубине ее стоял ореховый буфет с рядами оловянных тарелок, отражавших красноватый блеск горевшего в очаге торфа; я разглядела стенные часы, простой некрашеный стол и несколько стульев. Пожилая женщина, несколько грубоватая на вид, но в платье, отличавшемся такой же безукоризненной чистотой, как и все вокруг нее, вязала чулок, сидя на грубо сколоченном табурете, но при виде нас поспешно поднялась.

— Мистер Сент-Джон! — воскликнула она, а потом, увидев меня, застыла, словно громом пораженная. Оставалось только гадать, что она подумала о моем появлении здесь.

— Это мисс Джен Эйр. Она будет жить здесь, пока не уладит некоторые дела с наследством. А это Ханна, — представил нас друг другу мой любезный кузен и прошел дальше в гостиную.

Я, не зная о чем говорить с этой почтенной женщиной, видимо экономкой, которая продолжала бесцеремонно разглядывать меня с головы до ног, слегка улыбнулась ей и прошла к очагу. Там я развязала ленты шляпки, сняла перчатки, плащ и, протянув озябшие ладони к огню, услышала за спиной:

— Давайте, мисс, я уберу ваши вещи. А потом приготовлю вам чай.

— Спасибо, Ханна, — благодарно ответила я. — Я с удовольствием выпью чаю.

— Тогда идите в гостиную, мисс, я подам его туда.