Мнимое супружество.

Сомнения.

Когда наше счастливое волнение (то есть Дианы, Мери и мое) улеглось и мы вернулись к своим привычкам и постоянным занятиям, Сент-Джон стал чаще бывать дома; иногда он просиживал в одной комнате с нами целые часы. Мэри и Диана читали, я рисовала, а он погружался в свою таинственную работу — изучение одного из восточных языков, знание которого он считал для своих планов необходимым.

В эти часы, в своем уголке, он казался спокойным и сосредоточенным; но его голубые глаза порой отрывались от загадочных письмен экзотической грамматики, блуждали по комнате и подолгу, с настойчивым вниманием, останавливались на нас, его товарищах по занятиям; если кто-нибудь ловил его взгляд, он сейчас же отводил его; однако этот взгляд все вновь и вновь возвращался к нашему столу. Я недоумевала, что бы это могло означать, но расспрашивать Сент-Джона или же пытаться проникнуть в его мысли было занятием бесполезным.

Была ли я весела, спокойна и довольна в те часы, которые проводила в уютной гостиной со своими родственниками? Несомненно. Но ночные часы были полны отчаяния. Образ Эдварда не покидал меня ни на миг, ибо это был не мираж, который способны рассеять солнечные лучи, не рисунок, начертанный на песке, который может смести буря, — он был как имя, высеченное на каменной плите, которое будет существовать так же долго, как и мрамор, на котором оно вырезано…

Меня терзали сомнения: правильно ли я поступила, не поспешила ли уехать, испугавшись неистовства мистера Рочестера, не пожелав простить его и умолчав о ребенке, что я ношу под сердцем? Срок был еще мал, и никто не догадывался о моем деликатном положении, но рано или поздно мне пришлось бы все рассказать моим брату и сестрам и уповать на их христианское милосердие и понимание. Пока же ни Диана, ни Мэри не знали даже о моем несчастливом замужестве — Сент-Джон настоял на том, чтобы я им ничего не рассказывала, и я подчинилась ему.

Не раз, и не два я порывалась написать письмо в Торнфилд, но каждый раз невероятным усилием воли удерживала себя. Я сама назначила срок, когда нам позволено будет увидеться — по истечении траура по его несчастной жене. К этому времени мою беременность уже невозможно будет скрывать, и мистеру Рочестеру придется либо принять меня и ребенка, с которым я ни за что не соглашусь расстаться, отдав его в приемную семью, как бы он ни настаивал, пытаясь соблюсти приличия и избавиться от горького воспоминания о нашем мнимом браке, либо навсегда покинуть нас. Почему я была уверена, что Эдвард будет так жесток к нашему малютке? Не знаю… Возможно, я помнила об его отношении к Адели, а быть может, мною владела убежденность, что ему была нужна только я, и в своей эгоистичной любви он не потерпел бы никаких конкурентов, даже собственных детей.

А если он оставит меня? Если предпочтет уйти? Ведь никто другой так меня не полюбит. Мне больше никогда не придется узнать такого преклонения перед моим обаянием, молодостью, грацией, потому что никто другой не увидит во мне этих черт. А мистер Рочестер любил меня и гордился мною, — а кроме него, ни один мужчина не будет испытывать ко мне подобных чувств. И еще ребенок… Видимо, именно ему будут отданы все мои нерастраченные чувства, все внимание, вся любовь и забота, ему и моим родственникам, и еще этому дому, в котором я нашла пристанище и обрела семью.

Гордость ослепляет нас, обида заставляет действовать не по велению разума, а под воздействием сиюминутных чувств, а боль от обмана рождает подозрительность и недоверие. Я приписывала мистеру Рочестеру мысли и поступки, которые он, возможно, никогда бы не совершил по отношению ко мне, но я почти убедила себя в том, что он наверняка вычеркнет меня из своей жизни, когда узнает о ребенке и моем нежелании оставить его рождение в тайне от всех. И что, предлагая мне вступить в повторный брак с ним, действовал исключительно импульсивно, не задумываясь о последствиях, и потом наверняка пожалел бы о своем решении, когда столкнулся с полным неприятием меня тем кругом, к которому он принадлежал.

Теперь же, будучи вдовцом, он мог забыть всю эту неприятную историю, связанную с его безумной женой и мнимой женитьбой на невзрачной гувернантке его воспитанницы, и найти женщину — красивую, с незапятнанной репутацией и с равным ему положением и состоянием…

Неизменно доходя до этой логической точки в своих размышлениях, я наконец и вовсе запретила себе думать о мистере Рочестере. Но ночью, отдаваясь в объятия Морфея, я видела сны — яркие, тревожные, полные мечтаний, взволнованные, бурные; сны, где среди необычайных эпизодов и приключений, среди романтических перипетий и опасностей я вновь и вновь встречала Эдварда, и всякий раз в самый волнующий критический момент; и тогда сила его объятий, звук его голоса, взгляд его глаз, прикосновение его руки и щеки, любовь к нему, сознание, что я им любима, и надежда провести всю жизнь рядом с ним воскресали во мне со всей первоначальной силой и жаром. Когда же я просыпалась и вспоминала, где и в каком положении нахожусь, я вставала со своей кровати, взволнованная и дрожащая, и только тихая темная ночь была свидетельницей то припадков отчаяния, то взрывов смертельной тоски. А на следующее утро, ровно в девять часов, я спускалась вниз — сдержанная, приветливая и готовая к обычным дневным трудам.

***

Однажды мои кузины отправились в Мортон, а я по причине недомогания осталась дома. Я сидела и читала «Мармиона», а Сент-Джон был погружен в свою восточную каббалистику. Случайно взглянув в его сторону, я сразу же очутилась под магическим действием сверлящих голубых глаз. Не могу сказать, сколько времени он рассматривал меня сверху донизу и вдоль и поперек; этот взгляд был так пронзителен и так холоден, что на миг мной овладел суеверный страх, словно в комнате находилось сверхъестественное существо.

— Джен, что вы делаете?

— Читаю Вальтера Скотта.

— Я хочу, чтобы вы бросили ваши праздные занятия и занялись индустани.

— Вы это серьезно говорите?