Мнимое супружество.

Предложение.

В один из дней Сент-Джон, закончив наши дневные занятия и убрав книги в стол, сказал:

— А теперь, Джен, вы пойдете со мной гулять.

— Я позову Диану и Мэри.

— Нет. Сегодня утром мне нужна только одна спутница, и этой спутницей будете вы; оденьтесь потеплее и выходите через черный ход; идите по дороге к вершине Марш-Глен; я догоню вас через минуту.

Я покорно выполнила приказание Сент-Джона и через десять минут уже шагала рядом с ним по глухой тропе, зябко кутаясь в свой плащ — порывы ледяного ветра буквально пронизывали меня насквозь. Неотвратимо приближалась зима, и сегодняшний промозглый серый день был словно ее предвестником.

— Давайте отдохнем, — сказал Сент-Джон, когда мы подошли к утесам, охранявшим ущелье, в конце которого ручей низвергался шумным водопадом; немного поодаль высились горы, уже без покрова травы и цветов, одетые лишь вереском и украшенные каменными глыбами. Здесь безлюдье превращалось в пустыню, веселые тона сменялись мрачными; горы словно стерегли это печальное одиночество, это последнее прибежище тишины…

Я села. Сент-Джон стоял возле меня. Он смотрел то на ущелье, то на стремнину; его взор то скользил по волнам, то поднимался к небу, от которого вода казалась свинцовой, подобно мрачным грозовым тучам над ней. Чудилось, будто он находится в таинственном общении с гением этих мест, он словно прощался с ними взглядом.

— Все это я увижу во сне, — сказал он, — когда буду спать на берегах Ганга, и еще раз — в предназначенный час, когда иной сон сойдет на меня, на берегах еще более таинственной реки.

Сент-Джон также сел; мы некоторое время молчали, затем он снова заговорил:

— Джен, я уезжаю через три месяца. Я заказал себе место на судне, которое отплывает в Ост-Индию.

— Господь да сохранит вас, вы будете трудиться на его ниве, — ответила я.

— Да, — сказал он, — в этом моя гордость и радость. Я слуга непогрешимого владыки. Мой властелин, мой законодатель, мой капитан — Всевышний. И мне странно, что все вокруг меня не горят желанием вступить под его знамена.

— Не всем дано то, что дано вам, и было бы безрассудно слабому идти рядом с сильным.

— Я говорю не о слабых, мне нет дела до них. Я обращаюсь только к тем, кто достоин этого труда и способен его выполнить.

— Таких мало, и их нелегко найти.

— Вы правы; но если их найдешь, надо будить их, звать и увлекать за собой, показывать им, каковы их дарования и зачем они им даны, открывать им волю небес, предлагать от имени Бога место в рядах его избранников.

— Если они действительно достойны такой задачи, разве им сердце не подскажет?

Мне казалось, словно страшные чары сгущаются вокруг и овладевают мной; я боялась, что этот человек произнесет какие-то роковые слова, которые закрепят его власть надо мной.

— А что говорит ваше сердце? — спросил Сент-Джон.

— Мое сердце молчит… мое сердце молчит, — отвечала я, потрясенная и испуганная.

— Тогда я буду говорить за него, — продолжал он своим звучным, решительным голосом. — Джен, поезжайте со мной в Индию, поезжайте как моя помощница, как ближайший мой товарищ.

Земля и небо закружились передо мной, горы заколебались. Казалось, я услышала призыв небес. Но я не была апостолом, вестник был мне незрим, и я не могла последовать призыву.

Он продолжал:

— Бог и природа предназначили вас стать женой миссионера. Они наделили вас не внешними, но духовными дарами; вы созданы для труда, не для любви. Вы должны, вы будете женой миссионера. Вы будете моей: я зову вас не ради своего удовольствия, но для служения Всевышнему.

— Но я не гожусь для этого, я не чувствую призвания, — взмолилась я. — Мне чужда жизнь миссионера, я не знаю, в чем его обязанности. И силы, — разве у меня есть силы для такого дела? Я не чувствую их. Ничто во мне не откликается на ваш призыв. Передо мной не вспыхивает свет, жизнь не озаряется, я не слышу голоса, который бы наставлял или ободрял меня.

— У меня для вас готов ответ, выслушайте его. Я давно наблюдаю за вами, Джен, — вы послушны, усердны, бескорыстны, верны, постоянны и мужественны; в вас много мягкости и вместе с тем много героизма; перестаньте сомневаться в себе — я доверяю вам безгранично. Ваша деятельность как руководительницы индийской школы и моей помощницы в работе с индийскими женщинами будет для меня неоценимой поддержкой. И кроме того, вам необходимо покинуть Англию, бежать от человека, обесчестившего и унизившего вас, от горьких воспоминаний о нем, и начать новую жизнь — чистую, праведную, посвященную Богу и наполненную служением ему.

Стальной обруч сжимался вокруг меня; уговоры Сент-Джона медленно и неуклонно сковывали мою волю. Мне чудилось, что его последние слова открывают передо мной путь, казавшийся мне до сих пор недоступным. Но должна ли была я вступить на него?

И тут у меня под сердцем впервые толкнулся ребенок. Это ощущение было столь мимолетным, столь волнующим, что на моем лице вдруг расцвела какая-то мечтательная и вместе с тем полная невыразимой нежности улыбка. Я видела ее отражение в глазах Сент-Джона, и понимала, что он истолковывает ее неверно, но не в силах была погасить ее. Он положил руку мне на голову. Я сидела неподвижно, точно зачарованная его властным прикосновением. Он обнял меня почти так, как если бы любил (я говорю «почти», — ибо я тогда уже знала разницу, я испытала, что значит быть любимой), и мягко привлек к себе. Эта неожиданная ласка отрезвила меня, и я отпрянула от него.

— Что с вами? — растерянно спросил он, но я уже бежала по тропинке обратно к дому.

Небо надо мной еще больше потемнело, ветер усилился, а на плащ упало несколько снежинок. Я не обращала внимания на постепенно сгущающийся вокруг мрак — все мои мысли были заняты разговором с Сент-Джоном, его неожиданным предложением и легким шевелением ребенка под моей ладонью, которую я прижимала к животу, то ли желая защитить свое дитя от яростных порывов ветра, то ли через прикосновение передать ему всю свою безграничную любовь и пронзительную нежность.