Моё Море

21.

Агате было физически больно. Она лежала на постели плашмя, как раздавленная птица, что раскинула сломанные крылья. Ее тело было обмотано простыней, уже слегка пахнущей потом и ее кожей, наверное, даже немного пожелтевшей. Но у Агаты не было сил сбросить с себя назойливую ткань.

У нее были силы только лежать, смотреть в потолок и тихо выть.

Ей не было жалко себя. Агата понимала, что сама, своими руками, оттолкнула того, кто был готов ради нее… сделать что?

Встать под копыто коня.

(обрушить часть города)

Закопать трупик щенка.

(залить город дождем)

Приготовить ужин.

(смыть пару сотен человек в море)

Проводить ее.

(защитить)

Да. Пожалуй, он был готов на все ради нее.

— У-у-у-у, — подвывала Агата, позволяя слезам беспрепятственно катиться, нет, течь по ее мокрым опухшим щекам, — У-у-у-у… — слезы затекали ей в уши.

Агата с размаху била себя кулаком в грудь и, слыша глухой звук ,начинала рыдать еще отчаянее. Пусто. Там было пусто. Там больше ничего не билось.

— У-у-у-у…

Как она могла?! Как могла она докатиться до этого?

Ну как. Сперва она драматично плакала, сидя в ванной под упругими струями душа. Как все эти героини в современных и не очень фильмах, позволяя туши стекать черными разводами по лицу.

Потом она решительно вышла и вознамерилась полностью изменить свою жизнь. Она выкинула в окно сгоревшие креветки вместе со сковородой, поменяла постельное белье, вылила в раковину ту самую бутылку вина. Все. Она избавилась от него.

Но взгляд Агаты наткнулся на раковине, закрученной в рог единорога. Она была готова выбросить и ее, но когда пальцы коснулись гладкой поверхности, Агата выдохнула судорожно, закусила губу до крови и вернула ее на место. А потом пошла и забрала сковородку, долго отмывала ее в раковине и пыталась выгнуть обратно помятый край. Взяла пакет и собрала разбросанные креветки, отряхнула их от песка и отдала кошкам. Вернулась домой, взяла веник и смела осколки от разбитой бутылки.

Истерика ей очень не шла.

Да и хлопот потом не оберешься.

Агата села на пол и долго смотрела в одну точку перед собой.

Сколько это длилось? День? Два? Вечность?

Агата вспоминала каждое прикосновение, каждый взгляд и каждое слово. Раз за разом. Сперва выискивая в улыбках знаки того, что он - ОН - никогда не скрывался. А потом, конечно, конечно доказывая себе раз за разом, нет, она все придумала, ей показалось, показалось, показалось. Это не он, это люди, странные, сумасшедшие, до безобразия жестокие. Они облили ее кровью. Они сожгли старуху заживо. Они…

Но закрадывалась непрошенная мысль, как бы поступила я, если бы под моими окнами время от времени прогуливался Бог…

А потом она пошла к морю. В первый день, она стояла и смотрела как волны робко облизывают ее ноги. Так добрый пес утешает после ссоры хозяев. На второй день она вошла в воду и шла до тех пор, пока в горло не начала затекать вода, пока она не пошла по дну, словно на пуантах, едва касаясь колючих камней и осколков ракушек. Но ее окатил ужас и она, захлебываясь и задыхаясь, выбралась на берег. На третий день она просто кричала на безграничную гладь. Орала утром. Днем. Встретила криком закат. А потом поклялась никогда не возвращаться, развернулась на пятках и ушла.

Но на четвертый день она снова пришла. Упала на колени. Опустила лицо. Сделала глоток. Соленая вода обожгла ей горло и желудок. Но она пила, пила, пила и никак не могла утолить свою жажду. Проблема, конечно, была именно в жажде, которая отступала, только когда он был рядом. В жажде, которая узлом завязывала язык. Эта жажда не давала ей глотать еду. Жажда заставляла метаться. Поэтому Агата пила морскую воду. Жадно. Ненасытно. Пила до тех пор, пока вода не пошла обратно из нее горлом.

И вот она лежит и тихо воет.

Сломанная птица.

Побитая собака.

Голодная кошка.

Сама себе палач.

— У-у-у-у…

Бум. Бум. Бум кулаком по пустой грудной клетке.

Агата забывалась иногда горячечным сном и находила в нем утешение. Там не было мистики. Не было места кошмарам. Там был только пляж, только солнце, рожок с мороженым и крик чаек. А еще где-то там, за спиной, была бабушка Криста, которая никогда не отдаст ее морю.

— Агата… — рядом с ней во сне присел на песок Дэн.

Такой простой. В шортах из потертых голубых джинсов, в льняной белой рубашке, расстегнутой на груди. Его босые ноги погрузились в песок, а с влажных волос снова капала морская вода. Его глаза, такие темные, такие зеленые, улыбались ей. Даже на щеках, под острыми скулами, появились озорные ямочки. Он взял ее за руку.

— Агата, Агата, моя Агата, — он положил ей голову на острое плечо, прижавшись макушкой к ее длинной шее.

И вот она уже не ребенок. Вот она сидит в белом, заляпанным кровью платье, а перед глазами высится волна.