Мое неправильное королевство

Глава 3

Следующие пять лет, до самого отрочества, можно назвать совершенно обычными. Есть лишь несколько моментов, о которых стоит упомянуть.

Однажды, сбегая с крыльца, я зацепилась ногой за выбоину в ступеньке и со всего маху полетела на землю, ссадив при этом обе коленки. Кожа у меня всегда была очень нежной, поэтому от боли из глаз брызнули слезы. Няня оказалась поблизости, помогла мне подняться, успокоила, усадила тут же на ступеньку и приложила к ранкам листочки какого-то растения.

- Что это? – всхлипывая спросила я.

- Это трипутник, он останавливает кровь. А еще – прибавила она, подумав, - его заваривают от кашля.

- А как?

В тот момент мне просто хотелось хоть как-нибудь отвлечься, заглушить сильную боль. Но няня сочла мой интерес искренним и начала рассказывать про всякие травы и снадобья. Да так увлекательно, что я действительно заинтересовалась.

А вскоре начала ходить вместе с ней на луг, собирать ромашку или донник, порой мы даже отдирали кору с дуба – понемногу, чтобы не губить дерево. Няня все время рассказывала, от каких хворей помогает каждое растение – но я слышала ее по-своему. Я чувствовала: сок одуванчика можно добавить к прокипяченному каштану, и тогда получится краска для волос. Но нужен еще один компонент: крошашийся красный камень, с ним она будет более стойкой. А вот если вымыть голову смесью толченых ракушек и подкоряжника майского, волосы, наоборот, светлеют. Правда, толочь эти ракушки – сущее наказание. Но как-то раз я стянула немного ракушечной пыли у садовника, удобрявшего растения. А уж раздобыть майский подкоряжник не составило труда: неприхотливый цветок с острыми листьями и мягкими белыми венчиками, напоминающими колокольчики, рос повсюду, не только под изогнутыми, вышедшими наружу корнями деревьев. Особенно почему-то любил соседство садовых роз. Няня утверждала – это потому, что у роз есть шипы, и они оберегают себя – а заодно и соседей – от вредных насекомых. Но я не очень в это верила: защищаться с помощью шипов самим – да. Но причем тут подкоряжник?

Как бы то ни было, с помощью кухарки я сделала отвар. Пришлось сказать, что это лекарство для Пьера – трехлетний братец то и дело чем-то болел, и кухарка не удивилась. Она совершенно не разбиралась во всех этих хитростях. А потом я вымыла этим варевом голову – и мои волосы действительно посветлели.

Няня пришла в ужас. Не зная, что делать со мной, она привела меня к маме, сидевшей в кресле-качалке под вишневым деревом.

Мои отношения с мамой к тому времени стали значительно теплее – так мне казалось. На тот момент мне уже исполнилось девять, я значительно продвинулась в науке чтения мыслей и стала лучше понимать своих родителей. Но в этот раз…

Мама смотрела на меня и молчала. Ее лицо сейчас казалось очень красивым – но таким далеким.

«Как ты могла! – читала я в ее голове. – Ты опозорила меня!»

Она думала еще о многом. Во-первых, о том, что я обманула кухарку – а ведь она, моя мать, всегда требовала от меня говорить правду. Ну, тут я лишь вздохнула: правда закончилась для меня в тот день, когда я поняла, что она многим неприятна, а порой может быть и опасна. Читая мысли людей, я хорошо усвоила: они вовсе не хотят знать правду. Во многих ситуациях они предпочитают ее не касаться. И уж тем более – крайне редко выкладывают истину сами.

Все вокруг что-нибудь да скрывали. Тайную любовь, тайные слабости – например, няня любила иногда выпить рюмочку-другую светлого виноградного вина, в чем ни за что не призналась бы, потому что мама не раз повторяла: тому, кто присматривает за детьми, пить крепкие напитки в нашем доме не разрешено. Папа… В папины мысли я не заглядывала. Почему-то боялась. Но чувствовала: у него тоже есть тайна, а у тайны есть какое-то красивое имя. Но поскольку я не хотела знать подробностей, тайна моего отца оставалась в глубине его сердца. Снаружи она никак себя не проявляла, и меня, его дочь, это устраивало. У мамы тоже были тайны, и одна из них: жизнь казалась ей невыразимо скучной. И даже порой – напрасной. Когда я поняла это, я искренне огорчилась. И с тех пор старалась лишний раз не расстраивать мать.

У слуг тоже были тайны – проще и понятнее. Кто-то стянул банку варенья. Кто-то проспал на работу, но делал вид, что все утро занимался уборкой дальних комнат. У кого-то болели зубы – но приходилось скрывать и это, иначе пришлось бы сознаться, что наелся сладкого, оставленного для гостей.

О гостях мама сейчас тоже думала: мы ждали визита какой-то дамы из столицы, она должна была приехать со своим младшим сыном – и я была весьма не против увидеть этого сына, потому что страшно тосковала без общества своих кузенов и кузин. В каком-то порыве я и волосы покрасила именно для этого – нет, во мне еще не проснулось настоящее кокетство, просто я считала, что так буду выглядеть интереснее. Ведь незнакомый мальчик непременно спросил бы: как мне это удалось, а я бы стала рассказывать, и так бы у нас завязался непринужденный разговор. Меня уже стали обучать светским манерам, и мама была довольна успехами этого обучения.

Но сейчас… Все ее, с таким усердием заработанное мной одобрение, улетучилось в один миг. Мама без слов говорила мне: красить волосы неприлично. Просто недопустимо. И уж тем более – такой маленькой девочке как я. Мелькали еще какие-то мысли: я с удивлением поняла, что они касаются помолвки. Да, дорогой читатель, в те времена у нас было принято договариваться о браке для детей очень рано. Я знала об этой традиции – но мама не предупредила, что сегодня это предстоит мне.