Моё новогоднее чудо

Глава 2

Лёша проснулся раньше будильника. Конечно же не потому что хотел, а потому что в комнате кто-то шуршал, сопел и пытался, кажется, победить слишком наглый тапок.

Он приподнялся на локтях. В полумраке, разбавленном уличным фонарём, Гром выглядел не щенком, а маленьким рыжим разбойником: уши торчали в разные стороны, его хвост метался радостно, а в зубах был зажат несчастный тапок, который до этого спокойно существовал в мире и ничем не провинился.

— Эй… — хрипло прошептал Лёша, всё ещё сонный. — Это вообще-то… мой тапок.

Гром остановился, посмотрел на него. Мол, да? И что?

Потом, не испытывая ни тени раскаяния, потащил добычу под кровать.

Лёша сначала хотел возмутиться, но вдруг рассмеялся — тихо, чтобы не разбудить родителей. Смех был тёплый и удивлённый: как будто он только сейчас до конца поверил, что это не сон. Что у него и правда есть собака. Живая. И такая вредная.

Он сел на край кровати и осторожно позвал:

— Гром, иди сюда мелкий.

Из-под кровати высунулась морда, вся в пыли, но очень гордая собой. Щенок фыркнул, чихнул и вылез целиком, волоча тапок, как победное знамя.

Лёша протянул руку. Гром тут же полез облизывать его пальцы, ладонь и куда дотянулся. Язык был тёплый, влажный и очень настойчивый.

Вот так и началось утро нового года.

В первые дни Лёша всё делал неправильно, но делал с таким усердием, что взрослые не ругали, а тихо поправляли. Он пытался кормить Грома кусочками колбасы со стола, пока мама не сказала, что щенку от этого будет плохо. Он налил воды в Лёшину кружку с супергероями и поставил её на пол, пока отец не принёс нормальную миску. Он хотел спать с Громом в кровати, завернув его в одеяло, чтобы “не замёрз”. Гром в одеяле возился, как червяк в коконе, и в итоге выползал наружу и всё равно приходил под утро, утыкаясь Лёше в ноги.

Родители купили всё нужное быстро, будто готовились заранее: корм, миски, поводок, ошейник, игрушки и толстую книжку про щенков, которую отец положил на стол сыну.

Лёша листал её неохотно. Там было много слов, а ему хотелось просто играть и гладить своего нового друга. Но одна вещь врезалась в память сразу: щенок не понимает “так нельзя” так же, как человек. Ему нужно показывать, повторять и радоваться, когда он делает правильно. И ещё: щенки не вредничают назло. Они просто маленькие.

Это почему-то помогало, когда Гром в очередной раз превращал дом в полосу препятствий, а вещи Леши, в свои игрушки.

Первый большой урок случился на третий день.

Лёша вывел Грома на улицу сам, но под присмотром отца, конечно, но это уже считалось “сам”. Мороз щекотал нос, снег под ботинками скрипел, а Гром на новом поводке прыгал вокруг так, будто его подключили к электричеству.

— Спокойно малыш, — с важностью сказал Лёша, повторяя отцовскую интонацию. — Идём.

Гром не пошёл. Он внезапно сел, как маленький упрямец, и уставился на Лёшу, наклонив голову.

— Ну… — Лёша потянул поводок аккуратно. — Давай.

Гром продолжал сидеть.

Прошло секунд десять. Десять секунд на морозе — это как вечность, особенно когда тебе семь и ты уверен, что сейчас весь мир смотрит на тебя.

— Он тебя проверяет, — тихо сказал отец, стоя рядом.

— Проверяет? — Лёша нахмурился, как взрослый. — Я что, контрольная?

Отец усмехнулся.

— Он учится. И ты учишься. Попробуй его заинтересовать.

Лёша полез в карман и нащупал там печенье — он взял его на всякий случай, “чтобы Гром знал, что его любят”. Но печенье он съел ещё дома. Осталась только крошка.

— Гром… — Лёша присел и позвал ласково. — Пойдём, а?

Гром подумал. Принюхался к воздуху. И вдруг, действительно — поднялся и пошёл, как ни в чём не бывало, таща Лёшу за собой в сторону сугроба, который выглядел подозрительно интересным, в глазах щенка.

Лёша чуть не упал от такого напора, но выстоял.

— Я его воспитаю, — объявил он, хотя сам ещё не был уверен, кто кого.

Первые прогулки были не прогулками, а экспедициями: Гром тянул к каждому кусту, пытался съесть палку, снежок, чужую перчатку, которая торчала из сугроба, и один раз — собственный поводок. Лёша учился держать руки крепко, но не грубо. Учился говорить “нельзя” не криком, а голосом, который звучит, как ласковый приказ.

Иногда получалось.

Иногда — нет.

Однажды Гром, радостно подпрыгнув, вырвал поводок из Лёшиной руки и помчался через двор. Лёша замер на секунду — сердце ухнуло куда-то вниз. Перед глазами уже мелькнуло: машина, дорога, чужие люди.

Но Гром не понимал ужаса. Он бежал так, будто весь мир устроен для его игр.

Лёша сорвался следом, прямо в сугроб, по колено провалившись в снег. Он выбрался, побежал, поскальзываясь и захлёбываясь холодным воздухом.

— Гром! — крикнул он, и голос был совсем не праздничный, не детский — он был отчаянный.

Гром остановился. Обернулся.

И, что удивительно — пошёл назад. Не сразу, не очень уверенно, но пошёл. Трусцой. С видом: “Ну ты чего? Я же рядом”.

Лёша схватил его, прижал к себе так, будто держал не щенка, а целую жизнь. Хотя так оно и было.

— Ты… ты… — он шумно втянул воздух. — Ты так не делай. Больше никогда!

Гром в ответ лизнул ему подбородок.

Отцу хватило одного взгляда, чтобы понять, что сын сейчас на грани слёз. Он не стал читать нотации. Просто протянул поводок и сказал:

— Теперь всегда надевай вот так. И петлю на руку. Видишь? Это не для красоты.

Лёша кивнул. Глотал ком в горле. И ощущал: он взрослеет не потому, что ему подарили такой подарок. А потому, что этот подарок оказался живым и требовал от него быть ответственным.

Дома тоже была своя школа.

Гром учился “сидеть” и “ко мне” — чаще всего через игру. Лёша учился замечать мелочи: когда щенок устал и начинает кусаться сильнее; когда ему скучно и он ищет, что бы разрушить; когда он хочет на улицу, но не умеет сказать иначе, кроме как носиться по квартире и скулить у двери.