Мое одно желание.

20. глава

Какой он ключ к познанию себя, своей личности? Прожитые годы, поступки, воспитание, семья, привычки? Наверное. Когда ты живешь из-за дня в день своей привычной жизнью, твои поступки предсказуемы, мысли одинаковы. А когда (не приведи Господь) ты оказался в обстоятельствах, не зависящих от тебя, когда твоя жизнь поменялась в корне, как ты поступишь? Останешься таким каким был или поменяешься?

Вот Ева оказалась в месте, которое ненавидела всей душой. Отец и брат определили ей место паршивой овцы в семье и вышвырнули вон, а чтобы она не приведи Боги не опозорила их неким неправедным поступком, изгнали ее в монастырь и объявили мертвой. Ева понимала, ей не вернуться больше в прошлую жизнь. Все, черта проведена. Евы Ринальди в том смысле и понимании, в котором она была ранее- нет больше, не существует, мертва.

Какой личностью ей теперь предстоит жить дальше? Каким характером ее наделят обстоятельства?

Поначалу она рыдала, отказывалась от скудной пищи, лежала целыми днями и проклинала свою семью. Потом хотела сбежать, вышла даже за ворота и поняла, она не знает куда ей идти. Куда? Она пыталась уйти, ей смотрели в след и кричали «Ты никуда не сможешь уйти!». Куда бы Ева не бежала, куда бы не свернула она вновь и вновь возвращалась к воротам ненавистного места.

-Заколдованно что ли?- Ева била рукой камень от бессилия изменить обстоятельства.- Почему все так?

«Я ведь приехала сюда, приехала и поднялась по тропинке. Пусть я не помню всю дорогу, но я помню тропу. Тогда почему я не могу спуститься по ней? Просто, элементарно спуститься сто метров? Почему я плутаю?»

Сначала попытки сбежать, потом ее накрыло понимание бесполезности попыток. Пришло отупление и пустота, безразличие ко всему происходящему. Несколько месяцев жизни живого мертвеца и к ней  вернулись чувства осязания. Ева оглянулась вокруг себя, была глубокая осень и внезапно она ощутила холод. Как было холодно! Холодная постель, скудная одежда, маленькие порции еды и ледяная вода для умывания каждое утро- вот так, она оказывается жила все это время и даже не замечала ничего.

Ева, оглянись вокруг. Что ты видишь? Что ты чувствуешь? Холод, голод и ненависть. Есть ли у тебя шанс остаться милой и доброй к людям? Ева отвечала самой себе: нет.

Ева закрывала глаза и думала- как все очевидно, она никому не нужна, никому. Георг! Как она его ненавидела! Как она ждала его и надеялась, вопреки разуму, вот стоит еще немного подождать и завтра или послезавтра, на худой конец через неделю, он приедет и спасет ее. Стоило ей осознать, что все напрасно, она возненавидела его до глубины души. Из-за него, из-за его игры с ней в «любовь», она живет в этом месте; нет не живет- она умирает, медленно умирает от тоски и безнадежности.

Ева сидела на холодном каменном полу, натянув на колени тряпку, которое по недопониманию называлось гордо платьем, сидела раскачивалась слева на право и вспоминала, вспоминала тот самый день, вернее ночь, когда к ней пришел Георг и так сладко пел, про свою любовь, как не хотел он прыгать из окна. Вспоминала как ждала его, ждала, а он не пришел. Письма не написал. Бросил ее погибать. Что же, Георг, прощай- отныне ты мертв для Евы. Нет даже сил ненавидеть тебя, все-таки ненависть тоже чувство, теперь ты мертв, более того тебя никогда не было, тебя не встречали, ты не рождался. Георг Риц, тебя не существует.

Ева осознавала, главный вопрос на сегодня- как выживать дальше. Ответ к ней пришел очень скоро.

Ева даже не осознавала насколько она может быть упертой в своем принятом решении; так вот, когда ей мать настоятельница сказала, что ее постригут в монахини, Ева твердо сказала «нет». На нее все посмотрели, как на сумасшедшую и пытались до нее донести- иначе не выжить, даже зимы не пережить. Посуди сама, если не принять сан, ты просто замерзнешь от холода. Тот скудный огонь, от которого грелись все в общем зале во время обеда, мог согревать только монахинь, только в них могло задержаться тепло. Не примешь постриг, не сможешь согреть свои промозглые косточки.

Ева твердила «нет».

Ее насильно постригли. Ее держали две крепкие женщины, когда мать настоятельница накрутила на руку ее волосы и обрезала под корень. Ее держали крепко- крепко, когда по всем законам и обычаем этого места, на ее спину ставили заветную печать огня; по сути дела, обыкновенное клеймо. Только у тех, кто принял этот обряд и впустил в себя согласие, покорность этому месту- не получали ужасный ожог, печать на их спинах образовывала замысловатую руну, привязывая к этому месту физически до конца дней. Получившие руну не могли далеко уйти от монастыря, через сто метров они просто падали замертво от невыносимой боли и невозможности дышать. Зато, благодаря руне монахини могли сохранять тепло в своих телах, и не мерзнуть даже зимой в тонкой ткани.

Ева не приняла обряда и получила ужасный ожог, было больно не то что пошевелить рукой или сделать шаг, ее всю трясло изнутри от боли. Ей было так больно, что даже холод отступил от ее восприятия действительности. Ее трясло всю почти месяц.

На нее смотрели, как на сумасшедшую. «Ты умрешь», все говорили вокруг. Ей было все равно.

В ту самую первую ночь, после издевательства над ней, под именем «обряд/ постриг в монахини», Ева лежала в своей коморки на полу, на животе, оглянулась вокруг себя… и в ней проснулась неведомая до сели сила энергии, рожденная из боли и страдания. Она поднялась на ноги и подошла к окну, толкнула деревянную ставню и смотрела в звездное небо. Ах, как близки звезды в горах и как черно полотно небосвода; как близко, только руку протяни и тронешь небесную гладь.

Ева сжала кулаки, ее ногти впились в кожу до крови и она произнесла, выплескивая из себя всю энергию, всю силу:

-Не знаю как, но я выберусь отсюда. Я буду жить!

В тот момент Ева поклялась самой себе, все что угодно, только не постриг и не медленная смерть в этих стенах, пусть она лучше умрет от холода, не переживет зиму, но только не насильственный постриг.