Мое персональное Лихо

Часть 1. Не буди Лихо. Глава 4

Глава 4

Завтрашнюю Лиховерцеву, как оказалось, лучше никак не звать. Знаете, как налогового инспектора. Такие посещения редко приносят пользу, особенно, если случаются рано утром. Лиховерцева появляется у меня на пороге уже в девять, когда я еще вижу десятый сон, точнее бред, вызванный вновь подскочившей температурой. Пора все-таки переходить с коньяка на антибиотики. Юля в рюшах не зря же мне их покупала, предусмотрительная, хоть и невозможно навязчивая. Знать бы еще когда и как их принимать, а то бумажку с непонятными каракулями Лиховерцевой я выкинул в мусорку в первые же минуты исчезновения Юльки из моей квартиры. Не хватало здесь следов ее пребывания. Продукты в холодильнике, не в счет! Может, у сегодняшней Юли спросить? Это кажется мне неплохой идеей. Правда, исключительно до момента, когда я разглядываю девушку в дверном проеме внимательней. Спрашивать ни о чем нельзя, только слушать. И от этого никуда не деться – передо мной «Лиховерцева-танк».

– Земцов, может, ты прекратишь на меня таращиться и впустишь наконец? – черт, я совсем забываю, что нахожусь в квартире, а Юлька – на лестничной клетке. Я, конечно, не прочь так это и оставить, но потом проблем не оберешься. Такая Лиховерцева, чтобы ты ее выслушал, пойдет на все.

– Проходи, – Юлька презрительно кивает и, отодвинув меня плечом, проходит в зал-спальню.

– Земцов, мог бы и прибраться! В каком свинарнике живешь. И не надо ля-ля про свою болезнь, ты – козел, а значит – притворщик. – Логики в этих словах я не вижу, но противоречить Лиховерцевой, когда она в штанах и мужской рубашке, явно у кого-то стащенной, возможно, даже у меня, это надо уж очень не любить жизнь, а я ей, простите, дорожу. – И кофе мне принеси! Надеюсь, его сварить ты в состоянии? – вслед за этим слышатся звуки выдвигаемых ящиков и тихие чертыханья Лиховерцевой. О, не стоит надеяться, что она проводит время за уборкой моего логова. Сдается мне, она приводит его еще в больший беспорядок, ища сигареты. Замечу, что я не курю. Когда-то пробовал, не понравилось. Сигареты держу исключительно для Лиховерцевой, и отнюдь не от моей большой, просто неземной, как считают некоторые несчастные, любви к ней. Просто не терплю, когда она врывается, как ураган, сметая все на своем пути, и выталкивает меня из квартиры с криками: «Я – гость. Ты должен сделать мне приятное. Купи сигарет, не будь козлом». Вот потому-то Костян однажды нашел в моем доме тонкие дамские сигареты, который припоминает до сих пор. Слава Богу, с Юлькой ему повезло не встречаться, хоть он о ней и наслышан.

– В верхнем ящике шкафа, под полотенцами, – вздыхаю я, войдя в комнату с обжигающим кофе, которое, блин, все-таки проливаю на руку. И знаете что? Никакой благодарности, даже обычного «угу», хотя и его лишь глухой мог бы принять за что-то близкое к «спасибо». Лишь острый запах сигаретного дыма и аромат только что сваренного кофе.

Юлька молчит. Курит, порой громко отхлебывая кофе, чуть морщится и что-то шепчет себе под нос. Ничего больше не предпринимает, заговорить не пытается и даже ноутбук не вынимает из сумки. Это плохой знак, поскольку означает, что Лиховерцева будет говорить о серьезном. Это с ней случалось нечасто, я бы даже сказал, крайне редко. Лиховерцеву и серьезно вообще довольно проблематично пытаться поставить рядом в одном предложении, если только это не фраза: «Лиховерцева, я – серьезно», на что Юлькин ответ неизменен: «А я – нет».

Лиховерцева серьезной на моей памяти была лишь однажды. В тот день она тоже появилась у меня в мужской рубашке с чужого плеча, с мешками под глазами, не смытой со вчерашнего вечера косметикой. Тоже молчала, курила сигарету за сигаретой и так и не решалась никак начать разговор. На меня старалась не смотреть, будто если бросит случайный взгляд – разревется, я видел это по блеску в ее глазах. Курила. Гасила сигареты обо что попало, но даже перечить ей не хотелось. Затем неожиданно размахнулась кружкой с недопитым кофе, пролив на рубашку остатки, и со всей дури отправила ни в чем неповинное стекло в недавно покрашенную стену. И тут Лиховерцеву прорвало. Она что-то сбивчиво, непонятно, скорее себе, чем мне говорила. Потом отдышалась, затянулась и внятно произнесла:

– Миша в больнице. Разбился на машине. Состояние критическое. Мать его. – Кто такой Миша могла не объяснять. Про ее гордость, ее отраду, ее старшего брата, «двоюродного, но роднее родного» были наслышаны мы все. Лиховерцева всегда за него боялась, во всех своих ипостасях, будь это Юля в рюшах или Лиховерцева-танк. А ведь он был старше ее на пять лет. Юльку это не смущало. «Он у меня один, другого не будет, – отшучивалась она. – Это нас, сестер, у него много. Одной больше, одной меньше». Хитрила, конечно. Каким-то непостижимым для меня образом Юлька умудрялась быть любимой сестрой. И вот: «Разбился. Критическое».

– Ты в Бога веришь? Ах да, веришь. Это я – богохульница, сам же говорил. – Всхлипывала Юлька. А затем что-то порола о том, что это все из-за нее, за ее грехи, пока я не рванул к ней и порывисто не обнял, пытаясь унять намечающуюся истерику. Я не люблю Юльку, не терплю. Готов избавиться от нее при первой же возможности, но это не умаляет того факта, что она – человек, к тому же несчастный.

– Успокойся, в этом нет твоей вины. Все будет хорошо. Он выкарабкается. – Я молол не меньшую чушь, чем сама Лиховерцева, да и разве кто-то умеет подбирать правильные слова в таких ситуациях? Я никогда не умел, да и не пытался – она все равно меня не слышала, продолжая что-то шептать, и слова «Боже помоги» перемежались с «Чтоб его».