Мое персональное Лихо

Эпилог

ЭПИЛОГ

– Мне сегодня снилось, что я влюблена. Сильно и не в тебя, – говорит она, сидя на моем подоконнике. Моя рубашка ей велика и сползает с одного плеча. Она и не думает ее поправлять. Рубашка темная, плечо светлое. Как и изящная кисть, что скользит по стеклу. Золотое колечко вспыхивает яркой искрой, поймав свет от фонаря. Сегодня холодно. И тонкая ткань, должно быть, совсем не греет. Но не предлагать же ей сейчас мои объятия.

– Кто это был? – мысленно перебираю фамилии.

– Мы в метро ехали, – продолжает она, будто не слыша вопрос. Лица за распущенными волосами не видно. Да и темно. Но я чутьем дорисовываю закрытые глаза с длинными ресницами. Она всегда их закрывает, когда говорит о важном. – Мест не хватало, и я сидела у него на коленях. Прижималась, будто он – мой якорь.

– Сочувствую ему, ты так-то тяжелая, – нет, кулаки не стискиваю. Ни разу. Кто же ревнует к снам?

– У него такая ложбинка на шее, будто для моего носа. Будто он весь для меня. – Голос дрожит. Наверно, от холода. А может внутренняя струна натягивается от переживаний. Кто же заставляет тебя так дрожать?

– Да это не ложбинка, а целая ямища, – острить, чтобы не высказать чего-нибудь другого. Или стащить с подоконника и закутать в одеяло. Завтра сама же будет обвинять, что не уберег от простуды.

– Мы едем куда-то, где что-то непременно должно случиться. Что-то очень плохое. Я не хочу его отпускать, а он твердит, что ничего с ним не будет. Не должно быть – вот и не будет. И выходит, а я остаюсь. Почему-то не бросаюсь следом.

– Дурные сны тебе снятся, с чего бы это? Держи, – кидаю ей плед, но он не долетает. Остается скомканной кучей на полу возле подоконника. Она смотрит на него неотрывно. Как и я.

– А еще, – прерывает молчание, – на днях надо мной был суд.

– Кто же на это решился? – усмехаюсь, а сам думаю: поднять ли плед. Хотя, был бы жизненно необходим, сама дотянулась. Она всегда протягивает руки к тому, что ей нужно.

– Все, – выдыхает она. – Правда, все. Ребята, мои родственники, какие-то учителя…

– Я среди них? – конечно же, я там. Не может меня совсем не быть в ее снах.

– Много всех, – ведет плечами, и рубашка еще сильнее скользит вниз. Она, наконец, ее поправляет. Сжимает рукой ворот. – А он подходит ко мне, подмигивает и говорит, что он на стороне защиты. И мне так спокойно становится. Знаю же, что в адвокатуре он лучший. Будь хоть самые жалящие аргументы, он не позволит им меня тронуть.

«Лучший в адвокатуре» – отмечаю я. Юрист значит. Фамилий в списке становится меньше. Тем неприятнее – слишком реальным становится человек, чье имя она так и не называет.

– И чем все заканчивается? – любопытствую. – Поцелуями и клятвами в любви до гроба?

– Не знаю. Ты же меня тогда и разбудил.

– Как всегда во всем виноват. А еще он тебе снился? – зачем, спрашивается, задал этот вопрос. Молчал бы себе, и так слишком много видений в голове.

– Конечно. Я стояла у самого нелюбимого в мире подъезда – меня там однажды променяли на другую. Да и вообще во сне именно тот день и повторялся. Те же лица, те же ухмылки. Только он не из того времени. Прижимал к себе, а мне хотелось кричать: «Видите, какая я защищенная, какая я нужная». Только потом все замелькало, и вот уже я флиртую с другим. А через время сталкиваюсь с тем, самым важным, взглядом. И он смотрит, как на предателя. Сам не говорил о любви, сам толкал к другим. А смотрит! – она отпускает ворот рубашки и обхватывает себя обеими руками. Мое терпение лопается, как мыльный пузырь.

– Хватит мерзнуть, – кидаю раздраженно, – иди сюда.

Она покорно спускается и укладывается рядом.

– Вру, – говорит, прижимаясь. – Это всегда был ты. Только ты.

Как же умеет она выбить весь воздух из легких одним своим словом.

– Спи, давай, – отвечаю. – Спи. Может, еще что приснится.