Моё последнее слово

Моё последнее слово

Я не помню, когда в последний раз хотела просыпаться.

Будильник не звонил уже давно — я просыпалась раньше, от одного только звука дыхания мужа в подушку рядом. Тяжёлого, уверенного, как будто даже во сне он занимал всё пространство. Я лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, где трещинка от старой протечки напоминала мне кривой шрам. Три года назад я думала, что эта трещина — временная, как и всё плохое. Теперь она казалась частью меня.

Когда муж шевелился, я сразу напрягалась — мышцы живота сводило, как будто кто-то незаметно затянул ремень на одну дырочку туже. Я знала: сейчас откроет глаза, потянется, и начнётся.

«Ну что, гений…»

Голос ещё сонный, но уже с той интонацией. Ласковой, почти нежной. Как будто он правда переживает за меня. Как будто это забота.

«…сегодня опять будешь пялиться в белый лист, как дура?»

Улыбка. Я видела её даже не поворачиваясь — чувствовала по тому, как воздух в комнате менялся. Раньше эта улыбка была моим личным солнцем. От неё действительно подгибались колени, я краснела, смеялась, бросалась к нему на шею. Теперь она жгла. Медленно, как кислота, которая капает на что-то живое — и не убивает сразу, а заставляет корчиться долго-долго.

Я вставала. Молча. Шла на кухню варить кофе — ему чёрный без сахара, мне с молоком, хотя я уже почти не чувствовала вкуса. Пока вода грелась, я смотрела в окно. Там был двор, серый, одинаковый каждый день. Иногда мне казалось, что если я открою окно и закричу, никто даже голову не повернёт. Все привыкли к шуму.

Муж приходил. Обнимал сзади — крепко, собственнически. Целовал в шею. Я замирала, стараясь не дёрнуться.

«Не обижайся, солнышко. Я же для твоего же блага говорю. Ты талантливая. Наверное. Но… ну сама видишь».

Слова падали мягко, но каждое — как маленький гвоздик в крышку гроба. Не сразу больно. Больно потом, когда крышка начинает трещать под весом комьев земли.

Иногда меня ещё вызывали на встречи с читательницами. Я подписывала книги. На раздачах автографов стояла за столом, улыбалась. Читательницы — молодые, глаза блестят — спрашивали: «А когда новый роман?» Я отвечала заученно: «Уже на подходе, скоро». Они радовались, а я внутри умирала. Потому что «на подходе» означало — пустой экран, курсор мигает уже третий час, а в голове только голос мужа: «Исписалась, курица. Сиди дома, не позорься».

Чаще я просто шаталась по городу, якобы в поисках вдохновения. Слушала чужие книги в наушниках и понимала: я полное ничтожество. Шла домой, только когда не оставалось других вариантов.

Дверь открывалась с тем самым знакомым скрипом — не громким, но достаточным, чтобы сердце сжималось на полтона. В прихожей уже пахло едой: чесноком, розмарином, иногда красным вином. Он готовил не каждый день, но когда готовил — делал это красиво. Накрытый стол, свечи (даже если за окном ещё не стемнело), салфетки, сложенные треугольником, приборы выложены по линейке. Всё как в дорогом ресторане. Всё как доказательство: «Смотри, как я для тебя стараюсь».

Я снимала пальто, туфли, старалась двигаться медленно, чтобы не выдать, как дрожат пальцы.

Он выходил из кухни — в фартуке, рукава закатаны, на щеке мука или капля соуса. Улыбался той самой улыбкой: тёплой, почти отеческой.

«Привет, звезда моя. Устала?»

Я кивала. Говорить «да» или «нет» было опасно — любое слово могло стать поводом для разбора.

Он брал меня за руку, вёл к столу. Садился напротив. Наливал вино — мне чуть меньше, себе чуть больше. Поднимал бокал:

«За тебя. За то, что ты всё ещё пытаешься».

Я улыбалась уголками губ. Пила глоток. Вино казалось кислым, хотя раньше я его любила.

Потом он спрашивал. Всегда одним и тем же тоном — лёгким, будто между делом:

«Ну? Написала хоть строчку сегодня?»

Я качала головой. Медленно. Как будто это движение требовало огромных усилий.

Он вздыхал. Глубоко, демонстративно. Клал вилку, откидывался на спинку стула, смотрел на меня долго, с тем самым выражением — смесь жалости и лёгкого разочарования, как смотрят на дорогую вазу, которую уронил ребёнок.

«Эх… А я думал, сегодня мой гений проснётся. Ладно. Ничего. Завтра новый день».

И смеялся.

Громко. От души. Запрокидывая голову, хлопая ладонью по столу. Как будто я только что рассказала анекдот, от которого невозможно удержаться. Смех заполнял всю кухню, отражался от кафеля, от стекла в окне, от моих рёбер. Я сидела, вцепившись в вилку так сильно, что костяшки белели, и чувствовала, как внутри что-то ломается. Как будто кто-то методично откусывает по маленькому кусочку от того, что когда-то было мной. Становится меньше. Ещё меньше. Ещё.

Иногда я не выдерживала.

«Я стараюсь», — говорила.

«Мне тяжело».

Он мгновенно менялся. Улыбка исчезала. Глаза темнели — не злились, а именно темнели, становились глубже, непроницаемее.

«Ты же понимаешь, что я прав? Я тебя люблю. Поэтому и говорю как есть. Другие бы давно махнули рукой и ушли. А я остаюсь. Значит, я верю в тебя. Даже когда ты сама в себя не веришь».