Моё сердце больше не бьётся

Глава 21

Слава Элиана Вестника, «Советника-Чудотворца», перешагнула порог Тронного зала и разлилась по столице густым, пьянящим нектаром, на который слетелись осы светского роя. Его имя, некогда синоним ледяной эффективности на Краю Бездны, теперь звучало в бальных залах и будуарах с иным оттенком – вожделения и холодного расчета. Молод, облечен немыслимым доверием Короля, безупречен в репутации воина и стратега… и холост. Отсутствие семьи, туманное прошлое, даже намека на серьезные романтические увлечения – все это превратило его из грозного стража в главный трофей столичного брачного рынка. Для герцогинь с незамужними дочерями, для честолюбивых кланов, жаждущих прикоснуться к источнику власти у самого трона, Элиан Вестник стал живым воплощением мечты – золотым ключом к невиданному влиянию.

Первые атаки были вежливыми, замаскированными под светскую любезность. Приглашения на «семейные ужины» от именитых домов, где главным украшением стола оказывались юные особы в шелках цвета утренней зари или глубокого моря, томно рассуждавшие о пограничных рунных заставах или тактике конных патрулей (уроки которых они получили накануне от специально нанятых репетиторов). Места рядом с ним на королевской соколиной охоте или в королевской ложе во время премьеры в Императорском театре неизменно занимали красавицы со «случайно» проявленной эрудицией, чьи взгляды скользили по его лицу с подобострастным любопытством. Затем пошли сети, сплетенные искуснее: «забытый» платочек с вышитым гербом старинного рода на его кресле в Совете, «неловкие» падения в саду дворца, требовавшие героической поддержки его сильных рук, настойчивые, полные немого вопроса взгляды через кружевной веер в полутьме бальных залов, где музыка лилась томными волнами, а воздух был густ от дорогих духов и амбиций.

Элиан видел игру с кристальной ясностью. Его ум, выкованный в анализе демонических ловушек и древних проклятий, без труда распознавал куда более примитивные, но не менее настойчивые матримониальные стратегии. Его «Фасад Хроноса» оставался непроницаемым, отражая лишь вежливую, отстраненную учтивость. Внутри же клокотал холодный гнев, похожий на тихое шипение ледника перед обвалом. Он был не человеком для них, а вехой в генеалогическом древе, возможностью, трофеем. Его личность, его бездна, его страшная, немыслимая тайна – все это не имело ни малейшего значения. Его хотели заполучить, как редкий артефакт, чтобы запереть в позолоченной витрине своего рода, демонстрируя могущество.

Ответ Элиана был выверен с точностью военной кампании. Полное отгораживание было невозможно – оно привлекло бы подозрения, сплетни о высокомерии или скрытых пороках. Он появлялся на балах и приемах, но всегда с легким, извинительно-деловым опозданием и в сопровождении молодого, амбициозного лейтенанта Ренна. Ренн, подобранный за преданность и умение держать язык за зубами, был не только помощником, но и живым щитом, создававшим формальную дистанцию, отвлекавшим часть внимания. Беседы Элиана были безупречны, но вращались исключительно вокруг орбиты службы: угрозы с Восточного фронта, где копошились остатки разбитых кланов, стабилизация древних артефактов в королевских хранилищах, требующая его экспертизы, сухие отчеты магических академий. Любая попытка заглянуть в личное пространство натыкалась на вежливую, но непреодолимую стену: «Простите, герцогиня, детали последней операции все еще под грифом «Тайна Короны», или «Леди, политика королевства в данном регионе слишком сложна для светской беседы». Он тщательно культивировал образ «человека из стали и льда», чье сердце, если оно и билось, то только для Сиярона. Слухи о его «ледяной» невозмутимости перед лицом любых опасностей, граничащей с бесчувственностью, распространялись умело направляемыми шепотами через верных слуг и нейтральных придворных.

Но Элиан, мастер анализа и предвидения, понимал: полное воздержание выглядело бы неестественно для его роли зрелого, физически крепкого, успешного мужчины. Это могло породить куда более опасные сплетни – о противоестественных наклонностях, о тайных пороках, или, что хуже, привлечь ненужное внимание алхимиков или церковных фанатиков, всегда ищущих отклонения от нормы. Потому он создал систему контролируемых, максимально безопасных отдушин. Он стал редким, но щедрым и желанным гостем в «Золотом Веере» – элитном заведении, скрытом за неприметным фасадом в квартале антикваров, где искусство обольщения и удовлетворения было доведено до уровня высокого мастерства, а секретность гарантировалась золотом клиентов и страхом перед его таинственными владельцами. Мадемуазель Лисандр, его предпочтительный выбор, была истинной виртуозкой: обладая красотой, способной остановить взгляд самого взыскательного ценителя, она была умна, начитана (что позволяло поддерживать легкий, ни к чему не обязывающий разговор), и абсолютно лишена романтических иллюзий или матримониальных амбиций. Она понимала правила игры лучше многих дипломатов. Их встречи были отлаженным ритуалом: безупречно обставленный будуар с приглушенным светом и ароматом сандала, изысканные закуски и вино, ее искусно разыгранная, но никогда не переходящая в назойливость страсть, физиологическое освобождение, необходимое для поддержания маски «нормальности» – и никаких лишних слов, сантиментов или вопросов на прощание. Чистая, высокоорганизованная биология, заключенная в рамки высшего эстетического и профессионального мастерства.

Иногда, для разнообразия и поддержания имиджа светского льва, он вел изящную, словесную кадриль с одной-двумя честолюбивыми вдовами света – графиней Элеонор ван Дейк или маркизой Клариссой д'Эгмонт. Эти дамы, уже обладавшие положением и свободой, искали не брачных уз, а острых ощущений, интеллектуального возбуждения или отблеска его влияния для решения своих мелких интриг. Элиан дозировал внимание, как опытный аптекарь смертельный яд: ровно столько, чтобы поддерживать интерес, создать видимость легкой увлеченности – легкий флирт на балу, комплимент, исполненный скрытого смысла, редкая, тщательно спланированная встреча в укромном уголке королевского сада или нейтральном салоне. Он наслаждался этой игрой как сложным фехтованием на тупых рапирах – упражнением для ума и актерского мастерства. Но малейший намек на искренние чувства, попытку проникнуть за завесу его прошлого или, что было совершенно недопустимо, шантажа – и связь обрывалась мгновенно, холодно и бесповоротно. Часто с ледяным, не произнесенным вслух, но прекрасно понятым намеком на катастрофические последствия для репутации и положения самой дамы. Он был хирургически точен в отсечении угроз.