Моё сердце больше не бьётся

Глава 24

Учеба в новом Аркануме была... интенсивной. Факультет "Клинка и Воли" под руководством новых мастеров жил по принципу выкованной стали: через огонь испытаний и удары молота требований. Мастер Кайрен Вейл, бывший гладиатор, превращал спарринги на арене в миниатюрные войны, где выживал не самый умелый, а самый стойкий, самый безжалостный. Мастер Ариана Штормовая на тактике разбивала в пух и прах любые шаблонные решения, требуя от курсантов мышления, гибкого и непредсказуемого, как морская стихия. Мастер Торгрен Камнекуз, суровый дворф, учил не фехтовать, а уничтожать, превращая любое оружие в продолжение смертоносной воли.

Элайн Вестник, "сын легенды", быстро стал заметной фигурой, но не за счет ярких всплесков силы. Его успехи были стальными, неброскими, но неоспоримыми. Он не блистал на арене, как некоторые горячие головы, но его защита была неприступной, а редкие контратаки – смертоносны в своей точности. На тактике он предлагал решения, которые поначалу казались безумными, но при разборе оказывались гениально простыми и эффективными. С оружием он работал с пугающей, почти машинной точностью, словно знал его вековую историю и все слабые точки противника. Его физические показатели были выше среднего; его магия через кристалл – посредственной, что вызывало легкое разочарование у тех, кто ждал блеска от сына Вестника. Но его воля... Его воля была скалой. На тестах под давлением псионики он показывал результаты, заставлявшие даже сурового Кайрена Вейла цокать языком. Он не рвался в лидеры, не искал дружбы, держался обособленно, но с достоинством. Легенда о его спасении из "Черного Зуба" и трагической гибели отца придавала ему ореол загадочности, который он не стремился развеять.

Лираэль, ведя "Базовое Восприятие" и "Полевую Тактику Выживания", была его тихим якорем. На занятиях она относилась к нему с той же требовательной строгостью, что и к другим, но их взгляды иногда пересекались – мгновения молчаливого понимания, обмена информацией или простой проверки: "Все в порядке?". Она была его глазами и ушами в новом мире Академии, предупреждая о подводных течениях, амбициях мастеров, потенциальных рисках. Он чувствовал ее незримое прикрытие, как щит за спиной.

Прошло несколько месяцев. Осень раскрасила сады Арканума в огненные цвета. Элайн возвращался с изматывающей тренировки у Торгрена в свою скромную комнату в "Серебряном Вихре", когда на пороге увидел сверток, перевязанный тонкой серебряной нитью – знак Лираэль. Внутри крошечный кристалл памяти.

Сердце (вихрь в груди) сжалось ледяным предчувствием. Он активировал кристалл. В воздухе возникло крошечное, почти прозрачное голографическое изображение Лираэль. Ее лицо было пепельно-серым, глаза – огромными, полными невысказанной боли.

"Элайн. Приди в Башню Северных Ветров. Срочно. Третий этаж, аудитория заката. Один."

Голос был ровным, но в нем дрожала бездонная горечь. Он бросился через еще не опустевшие после занятий коридоры, игнорируя удивленные взгляды. Башня Северных Ветров была самой старой и тихой. Аудитория "Заката" на третьем этаже – небольшой круглый зал с огромным окном на запад, куда Лираэль иногда уходила размышлять. Она стояла у окна, спиной к двери, глядя на багровеющее небо. В комнате царила гнетущая тишина.

– Лираэль? – тихо спросил Элайн, закрывая за собой дверь. – Что случилось?

Она обернулась. По ее лицу катились беззвучные слезы. Она не пыталась их смахнуть.

– Сиара, – выдохнула она, и это единственное слово прозвучало как приговор. – Сиара Рейвен. Она... умирает.

Удар был физическим. Элайн пошатнулся, опершись о косяк двери. Перед глазами промелькнули образы: дерзкая, яростно-прекрасная девушка с глазами цвета грозового неба, его боевая соратница, его... друг. Сиара, чья сила духа казалась несокрушимой.

– Как? – его голос был чужим, хриплым. – Она же... она была сильной.

– Время, Элайн, – голос Лираэль дрогнул. – Время не щадит смертных. Даже самых сильных. Лекари... алхимики... все бессильны. Она боролась, как львица. Но... силы кончились. Она в своем родовом поместье "Черная Башня", в двух днях пути отсюда. Ее муж... давно умер. Дети, внуки рядом. Но... – Лираэль сделала шаг к нему, ее глаза горели. – Она спрашивала о Элиане. До последнего. Она... она не верила в его смерть до конца. Чувствовала что-то... – эльфийка замолчала, давая ему понять.

Он понял. Сиара, с ее острым, как бритва, восприятием и глубокой магической связью с миром, возможно, всегда чувствовала нить, ведущую к нему, даже сквозь иллюзию смерти и расстояния.

– Она просит? – спросил Элайн, уже зная ответ.

– Не словами. Но я видела в ее глазах... тоску. По старому другу. По тому, кто понимал ее без слов. По... "Перебежчику". – Лираэль использовала старую кличку Элиана с "Клинка". – Ты должен попрощаться. Для нее. И... для себя.

Опасность была чудовищной. Поместье "Черная Башня" – не безлюдный утес. Там слуги, семья, лекари. Одна ошибка, один неверный шаг, и вся тщательная мистификация рухнет. Но глядя в глаза Лираэль, видя в них отражение горечи Сиары, чувствуя ледяную пустоту внутри себя от мысли, что его друг уйдет, веря в его гибель, зная лишь бледное подобие в лице «сына»… Отказать было немыслимо. Это был долг. Долг перед той дружбой, что скрепляла их в юности.

– Как? – просто спросил он.

Лираэль вытерла слезы, ее взгляд стал собранным, профессиональным.
– Я договорилась. С ее старшей дочерью, Лорной. Она... знала кое-что от матери. Не все, но достаточно, чтобы понять, что визит "сына Вестника" важен. Ты – Элайн Вестник. Сын ее лучшего друга. Тебя пропустят. Но будь осторожен. Каждое слово. Каждый жест.

Путь на самом быстром крылатом курьере Ордена Пробуждающих Зарю пролетел как сон. Два дня под рев ветра в ушах, под тяжестью неба, казавшегося свинцовым. Элайн почти не спал. В кармане он сжимал не оружие, не артефакт, а маленький, плоский кристалл – голограмму. Их общую. Сделанную на первом курсе «Клинка и Воли». На ней: молодой Элиан с привычной сдержанной полуулыбкой, Сиара, сияющая победой после турнира, Кайл, корчащий рожу, Лираэль с улыбкой, смягчающей ее обычно серьезное лицо. Они стояли перед Главной Башней, полные дерзких надежд и не знающие, какие тени их ждут. Этот кристалл был его «личным воспоминанием». И горьким символом времени.