Мое сладкое чудовище

Вступление, Глава 1

Как только я ее увидел, она пробудила что-то глубоко во мне.

Дикую потребность.

Отчаянное желание.

Это не было похоже на голод — с ним я знаком слишком хорошо. Это было острее. Горячее. Оно пришло откуда-то из-под ребер, сжалось там, заставило пальцы впиться в каменный проем, а когти — оставить на камне белые полосы.

Она стояла внизу, в промерзшем плаще, и даже не знала, что за ней следят.

Она потеряна, одинока и нуждается в укрытии на время шторма.

Я видел, как дрожат ее плечи. Как она кусает губу, разглядывая темные своды зала.

И я сделаю гораздо больше, чем согрею ее.

Я это понял в ту секунду, когда она сняла плащ. Мокрая ткань упала к ее ногам, и под ней оказалась тонкая рубашка, прилипшая к ключицам, к груди, к изгибу талии. Она дышала часто — то ли от холода, то ли от страха, — и каждый вдох поднимал и опускал эту ткань так, что мой рот наполнился слюной.

Я хочу ее не так, как мужчина хочет женщину.

Я хочу ее так, как зверь хочет — нет, не сожрать. Забрать. Сделать своей. Так, чтобы она забыла, как пахнет кто-то другой. Чтобы каждый раз, закрывая глаза, видела только мою тень.

Я ее заполучу.

Некоторые считают, что не бывает никакого «долго и счастливо».

Но сегодня все изменится.

Я слышу, как она зовет отца. Голос у нее низкий, чуть хриплый, и этот звук проходит по моей спине, заставляя мышцы напрячься. Я представляю, как этот голос произнесет мое имя. Как он изменится, когда я прижму ее к стене, когда она поймет, что здесь нет никого, кто мог бы ее защитить.

Никого, кроме меня.

Она делает шаг в глубь зала. Еще шаг. Босая — я замечаю это только сейчас. Потеряла башмаки где-то в лесу. Ее ступни белые, почти светятся в сумраке, и на щиколотках — капли крови от веток.

Я хочу опуститься перед ней на колени.

Я хочу поднять ее ногу, обхватить ладонью — моя ладонь покрыта шерстью, мои пальцы слишком длинны для человеческой руки — и лизнуть эту кровь. Медленно. От щиколотки вверх. Посмотреть, задрожит ли она. Посмотреть, отдернет ли ногу или, может быть, наоборот — прижмется ближе, ища тепла, ища защиты, ища меня.

Я покажу ей, что я — больше, чем мужчина гор.

Она оборачивается. На секунду мне кажется, что она меня заметила. Но нет — она просто смотрит на замерзшее окно, на ветки, которые хлещут по стеклу. Шторм приближается. Она никуда не уйдет.

Она — моя.

Я — ее чудовище.

Глава 1

Рагнар

Меня ждала очередная холодная одинокая ночь в особняке среди гор.

Проведя рукой по волосам, я провел пальцами дальше — по шее, по плечу, ощущая напряжение, въевшееся в мышцы за дни, за недели одиночества. В окно спальни я смотрел на белоснежную равнину, но видел только собственное отражение. Падал густой снег, небо темнело, но думать я мог лишь о том, что будет дальше. Мое будущее казалось таким же пустым, как пейзаж передо мной. Таким же холодным. Таким же безжизненным.

Рука сжалась в кулак. Я хотел чувствовать хоть что-то. Боль. Жар. Даже страх. Но внутри была только пустота, которую не мог заполнить никто и ничто.

Разумеется, я жил в горах не из-за близости к городу. Назвать его городом вообще было бы преувеличением. Хотя не сказать, что я проводил там много времени.

Нет, я приехал сюда, исполняя последнюю волю матери. Она любила свой дом в горах штата Вашингтон. Мама построила особняк в последний год своей жизни, пока я работал во Франции генеральным подрядчиком компании отчима вместо того, чтобы быть здесь. Он и виду не подал, насколько ей плохо, но почему я слушал чужого человека, а не свое сердце?

Я не собирался когда-либо повторять эту ошибку.

Мамы не стало, и теперь я жил воспоминаниями о ней, ища хоть какую-нибудь цель в жизни.

Господь свидетель, пришла пора посвятить себя чему-нибудь более значимому.

Мама заболела давно, однако я всегда считал, что у нее в запасе больше времени. Что мы еще успеем побыть с ней.

Но время коварно. Оно обыграло меня, как дурака.

Когда я, наконец, приехал повидаться, было уже слишком поздно. Мама умерла.

И я буду сожалеть об этом до последнего вдоха. Она нуждалась во мне, а меня не было рядом. Поэтому поселиться в ее доме и содержать его — самое малое, что я мог сделать в память о ней. Даже если ничего хорошего не заслуживал. Меня не было рядом, чтобы держать маму за руку в последние минуты ее жизни.

Что я за человек? Посмотрев на свое отражение в оконном стекле, я задержал взгляд. Темные волосы, падающие на лоб. Жесткая линия скул. Глаза, в которых давно погас свет. Я покачал головой.

Я не человек. Я — чудовище.

Разве человек поступил бы так, как поступил я? Разве человек позволил бы себе дни и ночи гнить в одиночестве, когда рядом могла бы быть жизнь? Когда могло бы быть тепло?

Я представил на мгновение — руку, скользящую по моей груди. Чужое дыхание у своей шеи. Тело, прижатое так близко, что забываешь, где заканчиваешься ты и начинается кто-то другой.

Сжал челюсть. Прогнал видение.

Не сейчас. Не сегодня.

Пройдясь по замку в преддверии надвигающегося шторма, я запер все окна и проклял ставни в библиотеке, никак не желавшие закрываться. Я локтем подтолкнул затвор и, надежно заперев его, шепотом выругался. Движения были резкими, грубыми — я чувствовал, как мышцы спины напрягаются под рубашкой, как ткань натягивается на плечах.

Какого черта я уволил всех работавших здесь людей? Следить за поместьем — тяжкий труд. Сейчас я предпочел бы бродить по лесу, а не сидеть дома, задергивая занавески и зажигая свечи.

В лесу хотя бы можно было забыться. Двигаться, пока мышцы не начнут гореть. Чувствовать ветер на коже, холод, который пробирается под одежду и напоминает: ты еще жив.

Здесь же оставалось только ждать.

Шторм приближался. Я чувствовал его в воздухе — тяжелом, влажном, густом. В такие ночи одиночество становится осязаемым. Оно ложится на плечи, сжимает грудную клетку, заставляет руки сжиматься в кулаки без всякой причины.