Моё совершеннолетние

Глава 1. Картонный кораблик

Нортгемптоншир, Англия. Декабрь 2010 года.

В комнате пахло болезнью и апельсинами.

Это был тот самый особенный, терпкий запах, который уже казался Элин частью дома — смесь лекарств, влажной ткани и сладкой кожуры, которую мать каждый вечер клала на тумбочку у отцовской кровати, веря, что цитрус отгоняет дурные мысли. Декабрьское солнце, бледное и водянистое, с трудом пробивалось сквозь запотевшие окна, рисуя на паркетном полу расплывчатые золотые пятна.

Элин стояла на пороге гостиной, зажав в руке картонный кораблик, который они с отцом начали клеить две недели назад, когда ему впервые стало немного лучше и он смог приподняться на подушках. Кораблик так и остался наполовину белым, с неровно приклеенной красной полосой по борту. Она планировала дорисовать на нём окна, когда придёт из школы.

— Элин, милая, — голос матери, Кэсси, доносился из глубины комнаты, тихий и надтреснутый, как старая пластинка. — Зайди попрощайся с папой, мне нужно уйти в аптеку.

Элин сделала шаг, и половица под ногой привычно скрипнула. Она знала, что у мамы нет денег на аптеку. Вернее, деньги есть, но их катастрофически мало, и их хватает только на самое необходимое. С тех пор как отец перестал работать и слег, мать продала свою свадебную брошь, затем серебряный сервиз, а потом — ту самую старую машину, на которой они каждое лето ездили к морю. Мама не жаловалась, она только становилась всё более хрупкой и прозрачной, а под глазами у неё залегли тени, будто кто-то размазал акварель.

— Элин, иди сюда, солнце, — раздался из кровати голос отца.

Льюис Кларк выглядел как тень себя прежнего. Его когда-то могучие плечи обвисли, скулы заострились, и тёмные волосы, которые она так любила гладить, поредели и поседели. Но глаза — его огромные, зелёные с золотистыми крапинками глаза — всё ещё смотрели на неё с той же бесконечной нежностью, с какой смотрели, когда ей было пять лет и она разбила его любимую вазу.

Элин подошла к кровати и положила кораблик на одеяло.

— Мы его не доделали, пап, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я хочу приклеить иллюминаторы. И флаг. Я хочу, чтобы у него был синий флаг, как у настоящего корабля.

Отец усмехнулся — этот звук был похож на сухой кашель. Он накрыл её маленькую руку своей, горячей и шершавой ладонью.

— Значит, будет флаг, — прохрипел он. — И иллюминаторы. Только, чур, флаг приклеиваю я. Это моя привилегия — ставить флаг на корабль, который идёт в плавание.

— Ты же ещё не умеешь сидеть, — наивно заметила Элин, но тут же прикусила губу, поняв, что сказала что-то неправильное.

Взгляд матери, стоящей в дверях, стал острее. Кэсси покачала головой, но промолчала. Последние два года она ухаживала за Льюисом с фанатичной самоотдачей, будто в этом было её искупление. Элин часто видела, как мать плачет по ночам на кухне, зажав рот ладонью, чтобы никого не разбудить. Она думала, что дочь спит. Но Элин не спала. Она лежала в своей комнате, смотрела в потолок и считала шаги матери. Одиннадцать шагов от кухни до спальни. Двадцать три — от спальни до двери в туалет.

— Пап, а ты поправишься к Рождеству? — спросила Элин, хотя уже знала ответ. Она слышала, как врач шептался с мамой на лестнице. Слышала слово «паллиативная» — длинное, страшное, непонятное.

Льюис прикрыл глаза.

— К Рождеству, котёнок, я буду уже на небесах, — сказал он с улыбкой, в которой не было горечи, а только странное спокойствие. — И оттуда я буду смотреть, как ты открываешь подарки.

— Не говори так, — выдохнула Элин, и её глаза наполнились слезами. Она не хотела плакать. Она дала себе слово, что будет сильной, как мама. Но слёзы были предательскими, они текли по щекам, и она не могла их остановить. — Ты не можешь… ты не можешь просто взять и уйти.

— Я не ухожу, — мягко сказал отец. — Я просто меняю комнату. В той, новой, будет очень солнечно и тихо. И никаких докторов с их противными уколами.

Элин всхлипнула и уткнулась носом в его плечо. От него пахло так, как пахло всегда — его одеколоном «Вудс» и чем-то домашним, родным. Она вдруг поняла, что этот запах она запомнит навсегда. Что бы ни случилось, она никогда его не забудет.

— Мама, — позвала она сквозь слёзы, — мама, скажи ему, чтобы он не уходил.

Кэсси подошла и встала на колени рядом с кроватью. Она взяла мужа за руку, и Элин увидела, как пальцы матери дрожат.

— Лью, — прошептала она. — Лью, ты нужен ей. Ты нужен нам.

— Кэсс, — ответил он едва слышно, — я уже не нужен. С этим надо смириться. Ты знаешь.

Он перевёл взгляд на дочь.

— Послушай меня, маленькая. Ты знаешь, что твой папа не был простым человеком. У меня были дела… — он запнулся, словно подбирая слова. — У меня были друзья, которые помогали мне. Сильные люди. И когда меня не станет, ты не останешься одна. Даже если будет казаться, что мир рухнул.

Она не поняла тогда этих слов. Она вообще мало что понимала из того, что происходило вокруг. Она знала только, что в их дом больше не приходят гости, что телефон звонит всё реже, а мама иногда смотрит на пустой почтовый ящик так, будто ждёт чуда.

— Я люблю тебя, пап, — сказала Элин.

— И я тебя, — ответил он, и голос его был тёплым, как летнее утро. — Ты моя принцесса. Самая красивая девочка на свете. И ты, Кэсс, — он повернулся к жене, — ты была самой лучшей женой, какую я только мог желать.

Кэсси заплакала в голос, и Элин испугалась — она никогда не видела мать такой. Та всегда была сдержанной, ледяной, терпеливой. А сейчас она рыдала, как маленькая девочка, размазывая слёзы по лицу.

В тот вечер Элин долго не могла уснуть. Она сидела в своей кровати с корабликом на коленях и думала о том, что завтра в школе они будут повторять таблицу умножения, а мисс Брайт, их учительница, наверняка опять будет ворчать из-за того, что Элин не выучила стихотворение про зиму. Она почему-то не могла сосредоточиться на стихах. В голове стучала только одна мысль: «Он умрёт».

Но она не знала, что это такое — смерть. Она видела дохлых птиц в саду и однажды наблюдала, как под колёсами машины раздавили ежа. Но отец — это было за гранью её понимания. Она пыталась представить мир без него, и мир казался пустым и беззвучным, как телевизор без звука.