Моей любви посвящается

Глава 2. Литературная дуэль

Следующие несколько дней я думала о записке Дмитрия Алексеевича, листала дневник и снова и снова перечитывала «Легкое дыхание» Бунина, чтобы на следующем уроке литературы не упасть в грязь лицом. Грязевые маски, может, и полезны, но точно не в моем случае.

К четвергу, когда по расписанию должен был быть урок литературы, я уже, кажется, наизусть знала рассказ и могла привести в аргумент любую цитату оттуда. Оставалось только не спасовать перед вызовом учителя.

— Ну что, прочитали Бунина? Бэшки сказали, что на прошлом уроке обсуждали несколько рассказов из списка, — Захар вприпрыжку обнял нас с викой за шеи.

— Ой, отстань, — фыркнула подруга, дернув плечами, но легкую улыбку скрыть не смогла. Пусть Вика и делает вид, что Захарчик ей неприятен, я-то знаю, что нашу компанию она нежно любит.

— Смотри, разочаруешь Новенького, — пожурил ее друг и обратился ко мне: — Сень, а ты читала?

— Сколько раз я просила не называть меня так, а, Ивашка? — Я закатила глаза, чуть сбиваясь с ритма шага и запинаясь, но Захар поддержал меня в вертикальном положении. — Читала, конечно.

Не стала упоминать, что читала-то я уже раз двадцать. И не только «Легкое дыхание», но и остальные рассказы из списка. Почему-то хотелось удивить Дмитрия Алексеевича, показать, как хорошо я владею словом и могу рассуждать о литературе.

— Новенького впечатлить хочешь? — прищурилась Вика, когда мы остановились и присели на подоконник в коридоре.

У меня запылали щеки. Почувствовала себя преступницей, скрывающей улики. Ведь записка, наш с Дмитрием Алексеевичем секрет, грела и подгоняла меня все эти дни, а теперь меня словно рассекретили.

— Просто люблю литературу, — пожала я плечами, сделав как можно более расслабленное лицо.

Захар с серьезным видом кивнул.

— Вы чего тут стоите? — окликнул нашу маленькую компанию Никита Эйсман, как всегда в своих модных очках с прозрачными стеклами. — Звонок через минуту.

Ноги почему-то дрожали, пока мы быстрым шагом шли к классу литературы и русского, а сердце трепетало. Но когда мы вошли в класс вместе со звонком, я усилием воли заставила себя успокоиться и выровнять дыхание. Я не имею права облажаться сегодня.

Я предполагала, что рассказы Бунина вызовут бурные обсуждения, но вовсе не ожидала, что обсуждение «Легкого дыхания» превратится в дебаты, единственными участниками которых были мы с Дмитрием Алексеевичем.

— «Легкое дыхание» — это гимн жизни, но и страшное предупреждение. Бунин показывает, что одна лишь стихийность, без внутреннего стержня и осознанности, ведет к саморазрушению. Жить только порывом — опасно. Нужен баланс между дыханием и разумом, — заявил учитель мягко, глядя на меня почти по-отечески, от чего я вспыхнула в который раз и поспешила высказать свою позицию — может, чуть переборщила с эмоциями, но по-другому не могла.

— А я думаю, Бунин на стороне Оли! Он любуется ей. Он написал не предупреждение, а оправдание. Вы говорите «баланс», «разум». А по-моему, это просто слова для страха. Бояться прожить коротко, но ярко, и поэтому выбрать долгую, но серую жизнь? Лучше «легкое дыхание», которое перехватили, чем вообще не дышать! Я бы хотела написать такую же историю — не осуждающую, а воспевающую смелость быть живой, какой бы ни была цена.

Весь класс стал немым свидетелем нашей литературной дуэли, которую обещала мне записка Новенького. И я чувствовала себя почти Онегиным. Лицо пылало от жара, с которым я боролась за Олю, тело так и норовило вскочить. Энергия переполняла меня, и хотелось продолжать дискуссию до вечера, пока Дмитрий Алексеевич, наконец, не примет поражение.

— Вы романтизируете саморазрушение, Есения, — вдруг тихо сказал мужчина, глядя прямо на меня. Между бровей его залегла складка, но в глазах я видела огонь интереса.

— А вы боитесь его! — выпалила я, почти крича, и в классе вдруг настала пугающая тишина. Я добавила уже тише, глядя Дмитрию Алексеевичу прямо в глаза, в которых отражалось удивление: — Поэтому и считаете, что нужен «стержень». Может, иногда нужно дать себе возможность просто дышать?

Несколько секунд Дмитрий Алексеевич молчал, отведя взгляд к окну. Затем вдруг спокойно, без следа прошлого замешательства, произнес:

— Спасибо за ваше мнение, Есения. Кто еще хочет высказаться?

До конца урока он больше не обращал на меня внимание. В груди поселился камень, пока еще крохотный, но ощутимый. Он что, обиделся на меня? Посчитал, что я перешла границы?

Впрочем, может, и перешла. Не стоило мне так фамильярничать и переходить на личности. Вот я дура. Теперь впечатление точно испорчено.

Сердце колотилось где-то в горле.

— Есения, — его голос прозвучал ровно, без тени упрека. Я недоверчиво подняла на него глаза. — Наша с вами дуэль получилась очень интересной.

Я замерла, ожидая продолжения в духе «но так вести себя недопустимо».

— Я открываю литературный клуб в вашей школе. — Он чуть улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Не хотите стать участницей?

Весь мой заранее заготовленный спич про «простите, я больше не буду» застрял комом в горле. Он... не злится? Он предлагает мне... клуб?

Хочу. Конечно, хочу! Больше всего на свете. В нашем маленьком городе не так много мест, где можно обсуждать книги. А это... это не просто клуб, это клуб с ним! Но этот взгляд, эта внезапная близость... Нет. Не могу. Снова сорвусь, наговорю лишнего, и станет еще хуже. Пусть лучше все останется как есть. Отступлю первой и смогу сохранить хоть каплю достоинства.

— Нет... Спасибо, — выдавила я, глядя куда-то поверх его плеча. Голос мой звучал неестественно хрипло. — Я... я очень занята. К ЕГЭ готовлюсь.

И, развернувшись, быстрым шагом вышла из класса. На мгновение мелькнуло его лицо — странное выражение, ни капли бывшего интереса или радости. Удивление? Разочарование? Плевать. Я не стану, как Вика, гоняться за учителем, пусть он и заинтересовал меня своей любовью к литературе, так похожей на мою.