Мой Альфа. Не останавливайся

Глава 1

Такси мягко качнулось на неровности асфальта, и я в очередной раз потянула вниз подол платья, которое казалось мне неприлично коротким. На самом деле оно доходило до колен. Ирка уверяла, что длиннее не нужно. У меня хорошие ноги, а прятать их – это преступление против человечества.

Я тогда закатила глаза, но платье надела. Тёмно-синее, с короткими рукавами и откровенным вырезом на спине. Ирка выбрала его специально, сказав, что спина у меня «ахрененная» и пусть все видят.

Мне было неловко. Привычка, въевшаяся в кровь за семь лет брака: не привлекать внимания, не выделяться, быть удобной, тихой, незаметной. Пётр не любил, когда я надевала что-то яркое или облегающее. «Ты моя жена, а не выставочный образец», — говорил он, и я верила, что он прав. Я вообще верила ему во всём.

В окно такси дул тёплый июльский ветер, но я поёжилась, хотя кондиционер в машине был выключен. С моря тянуло свежестью. Наш город стоял на берегу, и даже в разгар лета вечера иногда напоминали, что море рядом, оно дышит, оно живёт своей жизнью, не считаясь с тем, что кому-то холодно.

Я поправила платье уже в сотый раз и уставилась в окно, провожая взглядом знакомые улицы. Город не изменился за эти годы. Изменилась я.

После развода прошло меньше месяца. Или уже месяц? Я сбилась со счёта, хотя каждый день, просыпаясь, перебирала в голове события последних недель, словно проверяя: это правда? Я действительно свободна? Меня больше не контролируют: не проверяют телефон, не спрашивают, где я была и с кем. Никто не устраивает скандал из-за лишней минуты в ТЦ? Это не сон?

Нет, не сон. Но в это всё ещё было невозможно поверить.

Пальцы сами собой сжались в кулак на колене. Ткань платья смялась под ним, и я снова разжала ладонь, разглаживая машинально.

Пётр Тихий. Мой бывший. Фамилия как насмешка. Ничего тихого в нём не было. Кроме, пожалуй, голоса. Он говорил ледяным, спокойным шепотом. И мне становилось страшнее, чем от любого крика.

Руки он не распускал. Ни разу. И в этом был главный его обман. Я же не битая жена, что я могу предъявить? То, что он проверял мой телефон каждый вечер? То, что он запрещал встречаться с подругами чаще двух раз в месяц? Или когда закатывал истерику, если я покупала сыр не той марки?

Я не могла ничего предъявить. Только собственную разбитую душу и полное отсутствие себя: той девчонки, которой я была до него.

О любовнице я узнала случайно. Вернее, потому что она сама пришла. Молодая, наверное лет на десять младше меня, с округлившимся животом и испуганными глазами. Она плакала и говорила, что не знала, что он женат, а когда узнала, было уже поздно. Она будет рожать. Она хочет, чтобы ребёнок рос с отцом. Я смотрела на неё и почему-то не чувствовала злости. Только пустоту. Огромную, выжженную пустоту там, где раньше, наверное, жила любовь.

Я сказала Петру, что подаю на развод.

Он не кричал. Он улыбнулся той своей рекламной улыбкой, от которой у меня всегда внутри всё переворачивалось, и сказал: «Ну что ж, Сашенька, как скажешь. Только уйдёшь ты ни с чем. Это моё условие». А после добавил: «А когда приползешь назад, я приму тебя, ведь ты не сможешь без меня. Уж поверь».

Я ушла ни с чем.

Даже копейки своей не было. Он контролировал все финансы. Я – педагог по образованию, но в школе проработала совсем чуть-чуть. Сразу после свадьбы Пётр настоял, чтобы я уволилась: «Жена должна быть дома, вести хозяйство, создавать уют». Звучало красиво. На деле оказалось клеткой. Его карта, его бюджет, его разрешения на каждую покупку. Он «управлял деньгами», потому что я, по его словам, не умела с ними обращаться. И я верила. Я верила во всё.

Вернула девичью фамилию. Кузнецова. В паспорте теперь снова написано «Кузнецова Александра Дмитриевна», и открывая документ, я смотрела на эти буквы как на чудо. Будто они возвращали меня к той девочке, которой я была когда-то. Которая ещё не знала, как это бояться собственного мужа. Которая танцевала на выпускном под Сэм Браун.

Мотнула головой, отгоняя воспоминание. Не сейчас. Потом.

Если бы не Ирка, я, наверное, до сих пор сидела бы в пустой квартире и смотрела в стену. Или, хуже того, вернулась бы к Петру, потому что страх перед свободой иногда сильнее страха перед тюрьмой. Но Ирка не позволила. Она появилась через два дня после того, как я съехала: с бутылкой вина, с пакетом продуктов и с таким лицом, которое не терпело возражений.

«Всё, Сашка, хватит ныть, — сказала она, выгружая на крошечную кухню моей съёмной студии гречку, курицу и какой-то непонятный соус в банке. — Ты свободна, твою мать. Это праздник, а не поминки. Мы будем пить вино и составлять план твоей новой жизни. И первым пунктом будет: перестать бояться».

Она одолжила мне деньги. Не спросила, когда отдам. Просто перевела на карту сумму, на которую я могла прожить пару месяцев, пока ищу работу. Она помогла найти эту квартиру-студию: маленькую, с одним окном во двор, но мою. Никто не войдет без стука. Никто не будет проверять, что я ем и во сколько легла.

«Ты чего?» — Ирка спрашивала иногда, когда я замирала посреди комнаты. А я не могла поверить, что просто лежать на диване, читая книгу, это уже не «лень и распущенность».

«Ничего, — отвечала я. — Просто привыкаю».

Я до сих пор привыкала. И, кажется, этот процесс должен был занять не месяц и не два. Возможно, годы.