Мой бесполезный жених оказался притворщиком. Том 1

Глава 17

Все началось с того, что бредущий впереди Иларион остановился и, смяв карту в мгновенно сжавшейся в кулак руке, принялся оглядываться по сторонам. Тропа постепенно сужалась, глаза у нас слипались от усталости, а лично меня еще и охватило какое-то нехорошее предчувствие надвигающейся беды.

Платон молчал, Евжена витала в собственных мыслях, Надежда кидала нечитаемые взгляды на Лукьяна, который, похоже, единственный из нас всех не чувствовал себя не в своей тарелке, он казался скорее расслабленным, чем взволнованным. Что, конечно, в некоторой степени могло быть колоссальных размеров притворством. И все же мне было бы куда спокойнее, если бы карта была у него.

Судя по тому, как всего пару минут назад Иларион пытался прочитать на ней что-то, развернув вверх тормашками, и ругался себе под нос, ожидаемо ничего не понимая, мои опасения не были совсем уж напрасными.

Иларион с самого начала не блистал догадливостью и надежностью.

А теперь он и вовсе пугал.

— Вы ничего не слышите? — спросил он, когда через несколько минут бессмысленного верчения и топтания на месте наконец обратил внимание на наши недоуменные взгляды.

В воцарившейся тишине где-то далеко ухали совы, но вряд ли это было таким уж большим делом в, ну вы понимаете, лесу.

— Что именно мы должны слышать? — полюбопытствовал Платон.

— Я слышу как у кого-то урчит в животе, — поделилась Евжена. — Возможно, у меня.

— Да нет же! Как будто, — Иларион неловко кашлянул и взмахнул свободной рукой, — как будто кто-то плачет.

Я посмотрела на Евжену.

— Чувствуешь что-нибудь?

Потому что, если кто-то плакал, он был в беде, напуган или ранен. И если Иларион услышал его, он был близко. А если он был близко, то и Евжена должна была уловить волны его эмоций. Отчаяние, страх, печаль. Хоть что-то.

Она отрицательно покачала головой.

Платон шагнул к Илариону, выхватывая из его рук карту.

— Так-так, ну-ка посмотрим, что это может быть.

Мы все стянулись к нему за спину.

— Кто бы не наступил мне на ногу, пожалуйста, прекратите, больно же, — пискнула Надежда.

— Вы реально не слышите? — недоумевал Иларион.

— Вот оно! — Евжена ткнула пальцем в какую-то волнистую черточку на карте.

Ей пришлось перекинуть руку через плечо Платона, и она сделал это так стремительно, что заехала ему по уху.

Зашипев, он принялся неловко потирать его.

— Ох, вау, — пробормотал он. — Кажется, кто-то ручку расписывал.

— Вот дубина, — фыркнула она, перехватывая карту. — Это обозначение реки. А мы, — ее палец сместился чуть левее, туда, где мерцала крохотная фиолетовая точка. — Вот здесь. Видите?

Определенно — мы с ней ходили на какую-то совершенно разную магическую картографию. Потому что наставница Белладонник совершенно точно говорила, что река обозначается…

— Это же должен быть пунктир! — воскликнула я. — Реки обозначаются пунктиром! Я целое эссе про это написала. И получила высший балл!

— Нет, — сказала Евжена. — Пунктир — это болото. Я как раз это написала в своем эссе. И тоже получила высший балл. Судя по всему, карга их просто не проверяла.

— И что с того, что рядом с нами река? — не понял Иларион.

— Кто-то мог свалиться в нее и подвернуть ногу, например, — предположил Платон. — А теперь реветь.

— Но Евжена ничего такого не чувствует, — возразила я. — К тому же-

— Вот снова! — всплеснул руками Иларион. — Снова этот плач. Это… — его голос снизошел до шепота. — Мне кажется, это ребенок.

— К тому же, — продолжила я, не обращая внимания на то, как все внутри перевернулось от мысли о том, что это все же могло быть правдой. Но опять же — откуда в академии дети? Кто-то из детей наставников? Но, опять же, что им делать в лесу? — Никто кроме Илариона ничего не слышит.

Мы все неловко переглянулись между собой.

Это определенно был нехороший знак, ведь со своим даром Иларион был наиболее подвержен влиянию вполне определенных сущностей. Потусторонних. А у нас сейчас не было ни умений, ни желания сражаться с кем-либо из них.

— Мы должны пойти и проверить! — решительно сказала Надежда, словно вместо мозгов в ее голове резко образовалось пустое пространство. — Давайте осмотрим окрестности!

— Я за, — кивнул Иларион.

— Можно, конечно, — фыркнул Платон, — но-

— Только этого не хватало, — простонала Евжена. Она перевела недовольный взгляд на Илариона. — Давай ты просто заткнешь уши, и мы пойдем дальше, а?

— Но ты сама предложила!

— Я предположила!

— Кто-то может быть в беде! — настаивала Надежда.

У меня голова разболелась от их воплей, но, прежде, чем я успела рявкнуть что-нибудь максимально оскорбительное, нетактичное и показывающее меня с самой отвратительной из имеющихся сторон, вмешался Лукьян.

— Это была бы со всех сторон замечательная идея, — сказал он, засунув руки в карманы, покачиваясь с пятки на носок и глядя куда-то в сторону вместо того, чтобы смотреть на кого угодно из нас, словно он заранее знал, какую реакцию вызовут его слова, и предпочитал ее не видеть. — Если бы не то, о чем все вы похоже забыли.

— И о чем же мы забыли? — тупо моргнул Иларион.

— Во-первых, река, в которую так любезно ткнула Рейн, как и вообще все окрестности в целом, — он вытащил одну руку из кармана, и обозначил громоздящиеся вокруг нас деревья резким круговым жестом, — находятся за пределами тропы. Сходить с которой нельзя по правилам. Помните, да?

— Лучше нарушить правила, чем оставить человека в беде! — насупилась Надежда.

Иларион согласно закивал, а вот Платон заметно напрягся, похоже, что-то осознавая.

— И во-вторых, — продолжил Лукьян, не удостоив их даже взглядом, все его внимание было сосредоточено на чем-то в глубине леса, откуда по словам Илариона доносился плач. Я бы ни на секунду не удивилась, если бы Лукьян понимал и знал, куда больше, чем говорил, — если бы кто-то был в беде, — он поднял руку на уровень глаз и несколько раз постучал пальцем по браслету. — Заклинание бы телепортировало его в академию.