Мой бесполезный жених оказался притворщиком. Том 2

Глава 1

Хорошая новость заключалась в том, что, начиная со второго курса, Императорская академия Санта-Петры ежемесячно выплачивала своим студентам стипендию. Ведь все мы были уже взрослыми людьми, которым полагалось крепко стоять на ногах. Плохая — в том, что эта стипендия равнялась двадцати пяти империалам, что составляло чуть меньше четверти от минимально допустимого в империи жалования. В связи с чем нам оставалось крепко стоять разве что на голове.

Чем мы все и занимались.

Стипендии хватало на то, чтобы подать милостыню нищим возле храма и весь оставшийся месяц жить на невыразимом чувстве гордости от того, какой вы благородный и великодушный человек. На наемного убийцу, который согласился бы без лишних вопросов устранить вашего соседа по комнате, пришлось бы уже скидываться всей комнатой. Включая того самого соседа.

И даже так — вам бы все равно не хватило.

Это обстоятельство ужасно расстраивало Платона. Он не уставал напоминать об этом окружающим вот уже вторую неделю подряд. Как после такого все еще находились желающие окружать его для меня оставалось загадкой. Ладно я, мне было некуда деваться, но Лукьяну бы определенно стоило насторожиться. Пускай все мы прекрасно знали, какого именно соседа по комнате Платон мечтал отправить на тот свет, он все же никогда прямо не называл его имени.

— Не понимаю, чем ты недоволен, — сказала я, едва сдерживая смех. — По-моему, ты получил то, что хотел.

— А то как же.

— Именно так.

Платон был непреклонен в своем желании стать врачом. Он обивал порог кабинета ректора день за днем, сверкал глазами и всячески пытался убедить Ярослава Серафимовича, у которого и без того было предостаточно поводов для волнений, пойти ему навстречу. Платон перепробовал все, что было разрешено по закону, все, что не было прямо запрещено и все, на чем его с высокой долей вероятности бы не поймали. И, хотя это было совершенно возмутительное и недопустимое поведение, у Платона все же были заслуги по части спасения жизни любимого племянника ректора, так что тот решил — ладно. Можно пойти на небольшую уступку. Особенно учитывая то, что уступка была — с подвохом.

Не стоило.

Став единственным за всю тысячелетнюю историю существования академии студентом, обучающимся по программе двойного диплома, Платон не согнулся под тяжестью учебной нагрузки, не осознал тщетность своих стремлений и даже не принялся умолять о пощаде. Ему было без разницы где и в каком объеме валять дурака. Почуяв слабость ректора, как курсирующая в воде акула чует кровь, Платон вцепился в открывшуюся возможность со всем доступным энтузиазмом.

Разве то, что он обучался по двум программам разом не давало ему права на получение двойной стипендии?

Ректор считал, что — нет.

Платон, что — да.

А все мы считали — сколько дней ректору удастся продержаться и не поседеть от переживаний.

Другим поводом для щенячьего восторга Платона стало запечатанное в аккуратный белый конверт уведомление от коменданта общежития, в котором сообщалось, что его заявка на смену комнаты удовлетворена, и уже со следующего дня он сможет переехать в другую комнату, которую буквально пару дней назад освободили выпускники. Глаза Платона сверкали, и он радостно напевал себе под нос веселенькую песенку, пока шагал по коридору. Затем он открыл дверь своей новой комнаты и понял, почему какое-то нехорошее предчувствие все это время едва заметно терзало его сердце. Платону до смерти надоели его соседи по комнате, и это чувство было взаимным. Они тоже хотели уехать подальше от него и подавали заявки на смену комнаты. И, когда та освободилась, комендант разом переселил туда — их всех.

— Зато теперь мы на втором этаже, а не на пятом, — отметил Лукьян. — Если ты выбросишь Гордея из окна, то, скорее всего, не насмерть. Не получишь обвинений в убийстве. Здорово, разве нет?

— Эй! — мгновенно вскинулся Гордей.

— Ты должен быть на моей стороне, — надулся Платон.

— Я и так на твоей стороне, — вздохнул Лукьян. — Я ведь тоже переехал. Кто бы мне еще сказал, зачем мне это было нужно.

Солнце едва пробивалось сквозь густую крону, а отбрасываемая деревом тень служила отличным убежищем от жары. Это был редкий момент на занятиях по боевой тактике, когда все упражнения были нами выполнены, а новые еще не придуманы наставником, и мы могли просто рухнуть в траву и перевести дух.

Я устало подпирала голову рукой. Лукьян сосредоточенно общипывал растущие вокруг ромашки, и, судя по количеству павших от его рук цветов, получавшийся раз за разом результат гадания его не то чтобы устраивал. Платон распластался на земле, накрыв лицо журналом по технике безопасности.

На каждом занятии нам полагалось расписываться в нем, подтверждая, что мы предупреждены и не имеем ничего против того, что каждое занятие может стать для нас последним. Ведь наставник Громов, кажется, не бросал попыток нас убить. Он ставил Лукьяна против Гордея на тренировочных боях. Он подначивал меня ударить молнией прямо в шпиль ректорской башни. И что куда хуже — он с готовностью отвечал на вопросы Платона, даже те, которые касались охранных заклинаний, установленных в наиболее секретных частях академии, распорядка дня императорских охранников или молодости самого наставника Громова. Они с графом Флорианским были примерно одного возраста и одно время даже служили вместе, так что Платон, вероятно, надеялся нарыть какой-нибудь компромат на отца. Нужно ведь было чем-то отбиваться в те дни, когда графу удавалось вырваться со службы и напрямую спросить кого-нибудь из нас двоих — как?

Как можно было вляпаться в очередные мутные проблемы Змеевых?

Как можно было привлечь безраздельное внимание императрицы?

И наконец — как мы собирались возмещать стоимость всех тех экипажей, которые стараниями Платона отошли Лукьяну в качестве моего приданого?

Граф смотрел на нас долгим пристальным взглядом.

— Я, конечно, рад, что он их все-таки не забрал, — сказал он, лениво махнув рукой. — Золото, а не молодой человек. Очень вежливый. Нам определенно нужен был кто-то такой в семье… Написал проникновенное письмо, я чуть не расплакался. Все объяснил, за всех извинился, в гости не стал приглашать, как угадал-то, что я все равно не поеду? И тем не менее, Платон, о чем ты думал?