Мой бесполезный жених оказался притворщиком. Том 2

Глава 11

Меня раскрыли очень быстро. Быстрее, наверное, вышло только у Гордея, который с самого начала даже не пытался использовать фантазию.

– Я замещаю вашего преподавателя на ближайшие три дня. Меня зовут Гордей Чеславович Змеев. Так можете ко мне и обращаться. Хотя я очень надеюсь, что вы не станете. Молчание — это добродетель. Совершенствуйтесь.

— Простите, что вы сказали?

— Заткнуться, я сказал!

Тем не менее я не собиралась сдаваться и признавать чужую правоту.

— С чего ты это взяла?

Аврора наклонила голову чуть в сторону, разглядывая меня с головы до ног, и принялась задумчиво барабанить указательным пальцем по нижней губе. Она больше ничего не делала, а я, ощутив смутное волнение, сделала крошечный шаг из комнаты, тем самым оставаясь за порогом. Если бы эта мысль не казалась мне совершенно абсурдной, потому что у меня не было ни столь великой удачи, ни столь отчаянного невезения, чтобы так сходу повстречать потустороннее существо, я бы решила, что Аврора дух, прямо сейчас оценивающий мою гастрономическую привлекательность.

Я сглотнула, почувствовав легкую тошноту. Я повстречала уже достаточно призраков для того, чтобы знать — их очень непросто отличить от живых людей. Особенно, когда они специально стараются походить на них.

Существовало всего несколько беспроигрышных способов.

Проще всего жилось пользователям эфира, они с легкостью определяли, кто перед ними, по тому, с какой частотой билось сердце их собеседника. Пользователи земли слышали запах магии, и для них мертвецы пахли дождем и жженой соломой. Евжена без труда различала живых и мертвых по эмоциональному фону. Платон мог использовать заклинание истинного отражения, хотя для этого ему и нужно было находиться возле водной поверхности. Что касается Лукьяна — о природе его способностей я имела весьма расплывчатое представление, но, даже если он не мог с уверенностью сказать, кто перед ним, он бы узнал об этом по крайней мере немного раньше, чем призрак по-настоящему бы сбросил маску. Особенные глаза Змеевых тоже наверняка бы справились с задачей.

И вот тут-то мы с Гордеем были одинаковыми неудачниками.

Проблема, с которой сталкивался всякий обладатель огненной магической основы, заключалась в том, что из-за расположения магического источника его нельзя было одновременно использовать и для восприятия чужих, и для преобразования собственных чар. Самоцветный взгляд Змеевых был божественным подарком, позволяющим обойти это ограничение, но тем, у кого его не было, оставалось полагаться лишь на самый простой и распространенный способ определения истинной природы собеседника — смотреть на тень. Неважно, насколько искусен был призрак, и на каком уровне потусторонней иерархии он находился, он ее не отбрасывал.

И в то же время — тени также не было и у тех, кто был, к примеру, одержим. Потусторонние существа манипулятивного типа, как правило, прятались именно в тени своей жертвы, потихоньку пожирая ее, а вместе с ней и ее владельца.

Наконец Аврора вздохнула и, накрутив на все тот же палец выскользнувшую из прически прядь, подошла к окну.

Этот жест, в который раз привлек мое внимание к шраму на шее Авроры. Прежде мне казалось, что он был продольным и тянулся из-под челюсти к ключице, но теперь я видела, что он разветвлялся и подобно змее изгибался вокруг шеи, словно кто-то однажды пытался оторвать Авроре голову, но так до конца и не преуспел в этом начинании.

Зимой ночи были длинными.

Темнота цеплялась за мир до последнего и, возможно, именно поэтому Авроре приходилось щуриться, чтобы рассмотреть пейзаж за окном.

Интересно, на что именно она смотрела?

Во дворе нашлось бы разве что старое высохшее дерево. Я обратила на него внимание, когда мы шли к часовне. Оно стояло ровно посреди двора, там, где в других поместьях размещали статуи или фонтаны. Его огромные ветки напоминали крючковатые пальцы измазавшейся в саже ведьмы. И эта ведьма была к тому же нечиста на руку. Ведь большую часть веток украшали ленточки или блестящие бусы, развешанные тут и там.

Я знала, что это делалось для того, чтобы привлекать сорок. Считалось, что сороки — божественные сплетники. Примани их сверкающими бусами, и они расскажут о твоих просьбах богам.

Принадлежала ли одна из этих сверкающих лент Авроре, или она была сорокой, которая приметила для себя одну из них?

До рассвета оставались считанные минуты, и в комнату уже тонким ручейком лился красноватый отсвет проснувшегося солнца.

— Не признавай, если не хочешь. Это не так уж и важно, — сказала Аврора, не отрывая взгляд от окна. — Не могу осуждать тебя. Я ведь тоже очень часто вру, говоря о родителях.

— Мне показалось, что Варя назвала тебя сиротой, — указала я.

— Мне немного надоело делать вид, что у меня есть родители, так что в этот раз я не стала ничего придумывать.

— Так у тебя нет семьи?

Разве в Девичий пансион принимали девушек со столь сомнительным происхождением?

— Я сказала, что у меня нет родителей. Но у меня есть сестра.

— Должно быть, на вступительных испытаниях ты набрала очень впечатляющие баллы.

Уголки губ Авроры дрогнули в намеке на улыбку, но вместо полноценного смеха из ее груди вырвалось только едва слышное фырканье.

— Я не сдавала никаких испытаний. Это место не всегда было таким сверкающим, как сейчас.

— Я бы и сейчас не назвала его сверкающим.

Девичий пансион был чуть менее унылым, чем захудалая провинциальная казарма. О каком блеске шла речь? Я с трудом могла поверить в то, что добровольно намеревалась запереть себя здесь на долгих четыре года. В течение которых я бы двинулась от необходимости ежедневно любоваться на физиономию Илариона, побитую или наоборот приукрашенную мастерством того или иного художника. Я бы так и продолжала трястись в ожидании нашей роковой встречи и от всех этих бессмысленных переживаний зачахла.

Я бы умерла, а Платон написал бы на моей могиле — уж лучше бы ты была тупой, и тебя туда не взяли, будь проклят тот человек, что подарил тебе букварь. А потом он бы возглавил карательный поход против грамотного населения империи, и в живых остались бы только те, кто пишет с ошибками. То есть Иларион бы еще и возмездия избежал. И чем тогда, спрашивается, был бы смысл моей смерти?