Мой бесполезный жених оказался притворщиком. Том 2

Глава 22

Мы строили бесчисленное количество теорий. Придерживались изначального плана или наоборот отклонялись от него. Все это не имело никакого смысла. Потому что мы оказались во временной петле. И большая часть светящихся в темноте следов, по которым мы шли — принадлежала нам же.

Что ж.

Виток первый — с которого все началось.

Платон зевал, распластавшись на скамейке в зале ожидания и подложив одну из сумок, что примечательно — не свою, потому что свою кидать на заплеванные лавки было как-то жалко, себе под голову. Лукьян мрачно пялился в одну точку. А я искренне сожалела, что в этом мире все еще не изобрели кофе на вынос. Пусть наша последняя встреча закончилась плачевно, я скучала. Я чувствовала, что, стоит только прикрыть глаза, я усну, а когда вновь открою их — прошло двести лет, вокруг все заросло непроходимым лесом, и какой-то пугающий принц стоит рядом, вытянув губы трубочкой.

Один только Гордей сиял. Преимущественно благодаря алмазным пуговицам на шубе.

В зале ожидания Бесовского вокзала прямо над билетными кассами висели большие старинные часы.

Зеленый циферблат, мрачная готическая кованая рама с изящными завитушками, чьи изгибы создавали иллюзию обнаженных ветвей раскидистого дерева, и силуэты птиц, которые располагались на двенадцати, трех, шести и девяти часах.

Минутная стрелка добралась до двенадцати, а часовая до четверки, и пружина беззвучно выбросила из центра циферблата еще одну птичью фигурку.

Не раздалось ни ожидаемого звона, ни любого другого звука.

Только глаза фигурки, два драгоценных камня, несколько раз вспыхнули, когда пружина распрямилась до конца, и птица замерла в этом положении, покачиваясь на ветру на манер флюгера.

— Четыре часа утра! До отправления почти час, ну и куда именно вы так спешили? Надо было выходить на полчаса позже. И брать карету!

— Насколько я помню, ты уже начинал этот разговор, — сонно отмахнулся от любых претензий Платон. — И что мы тебе сказали? Делай что хочешь — вот, что мы тебе сказали. И ты захотел тащиться за нами пешком и всю дорогу бубнить, что тебе холодно, сыро, за шиворот намело снега, и ветер дует в рожу. Пока карета с твоим барахлом катилась рядом. Ты что, не мог в нее залезть?

— Когда я попытался, ты заморозил подножку!

— Подай на меня в суд.

Не имея больше сил смотреть на Платона и Гордея, которые прямо сейчас затевали очередную ссору, я отвернулась проверить, как там дела у Лукьяна.

Он по-прежнему пялился в одну точку, возможно, тоже опасаясь выпасть из жизни на двести лет, а потом целоваться с незнакомками, но скорее — потому что его чем-то лично оскорбили вокзальные часы. По крайней мере после грубых визуальных подсчетов длин и углов, я пришла к выводу о том, что смотрел Лукьян все это время именно на циферблат.

Ему стоило бы смотреть себе под ноги.

С момента постройки Бесовского вокзала прошло уже много лет, он пребывал не в лучшем состоянии, один неосторожный шаг в сторону, и потерявшийся в своих мыслях Лукьян сильно рисковал стать жертвой коварной выбоины, оставленной в полу чьим-нибудь особенно тяжелым сапогом.

Я мысленно ужаснулась подобным перспективам.

Ему ни в коем случае нельзя было падать и уродовать лицо синяками.

При отсутствии конкуренции, а Платон признавал Лукьяна единственным конкурентом в своем воображаемом рейтинге красавчиков академии, голова Платона так сильно закружится от успеха, что, наверное, и вовсе отлетит от тела. А ведь он и без того уже был в некотором роде безголовым. Конечно, при любых намеках на это он страшно обижался и требовал предъявить доказательства. Но вместо артефактов, целебных эликсиров, зачарованного оружия или хотя бы краткого пособия по охоте на неведомую нечисть для чайников, Платон вез в чемодане мазь от солнечных ожогов, складной шезлонг, пляжный зонт и три пары плавок.

Это ли не те самые доказательства?

Я присмотрелась к часам, пытаясь понять, что так сильно заинтересовало в них Лукьяна, а затем подошла к нему и тоже прислонилась к колонне, сложив руки за спиной.

То, с какой скоростью его лицо потемнело при очередном взгляде на часы, внушало некоторые опасения.

У Лукьяна был покладистый и легкий характер.

Во всяком случае тот характер, который он стремился продемонстрировать окружающим, был таким.

Но иногда, очень редко, когда происходящее тем или иным образом затрагивало его семью или его магию, его показная вежливость растворялась в воздухе со скоростью света.

— Дерево, птицы, их количество и то, что они расположены именно на часах — все это определенно отсылает к образам вестников, — сказала я, надеясь отвлечь его от мрачных мыслей. — К сожалению, понять, кто из них кто, довольно сложно. Все фигурки выглядят совершенно одинаково. Или сложно только мне?

На лице Лукьяна на секунду промелькнуло удивление, почти заставившее его вздрогнуть, словно мыслями он унесся так далеко, что начисто потерял связь с реальностью и забыл о том, что вокруг него есть другие люди.

Что именно его так сильно разозлило?

— Ты действительно не можешь их различить? — спросил он.

Голос прозвучал как-то глухо, а интуиция подсказала мне, что у этого вопроса была лишь одна цель — заставить меня вновь посмотреть на часы и дать Лукьяну время привести выражение лица в порядок.

Я так и сделала.

По правде говоря, я не была до конца уверена, какую реакцию получу, если однажды поймаю его на притворстве и начну тыкать пальцем в неоспоримые доказательства того, что кто-то очень любит вешать людям на уши лапшу, и не хотела проверять это в ближайшее время.

— Действительно не могу, — подтвердила я. — Я знаю, что птиц пять. Знаю, что среди них лишь одна черная. Но на часах все птицы черные. Как их различишь?

— Они все черные, потому что не нашлось металла другого цвета, — усмехнулся Лукьян. — Нужно ориентироваться на их расположение. Для каждого вестника в сутках есть свои часы, в которые он поет песни-предсказания, когда его магия наиболее сильна. Именно в таком порядке фигурки и расположены на часах. Смотри, промежуток с двенадцати до трех считают временем, когда к вещам возвращается их первоначальный облик. Это время принадлежит Вестнице сердечных клятв, поэтому именно ее фигурка и стоит на двенадцати.