Мой бесполезный жених оказался притворщиком. Том 2

Глава 24

В то время, как Бесовской вокзал Санта-Петры наглядно демонстрировал столичный снобизм, выглядя так, что сразу становилось понятно — увидевший сам виноват в том, что ослеп от подобного уродства, никто ведь не заставлял его приезжать, Русальский вокзал Лесть-Апатьево представлял из себя настоящее произведение искусства.

Витые лавочки, мозаичный пол и бесчисленные статуи, продираясь через которые нерасторопный человек рисковал потерять терпение и парочку пуговиц. Мраморные фигуры молодых женщин с длинными волосами протягивали руки, словно хотели ухватиться за пассажиров и о чем-то их расспросить, приоткрывали рты, словно собирались затянуть песню. Глаза статуй были сделаны из сверкающих прозрачных камней и благодаря ослепительно яркому освещению казались наполненными слезами.

Задержавшись возле одной из статуй, я бросила взгляд на ее ноги.

Длинная юбка полностью скрывала их.

Можно было подумать, что мастер выбрал подобный дизайн для большей устойчивости статуи, но нет.

По самому краю подола едва заметно змеилась полоса крошечных сверкающих камней, имитирующих рыбью чешую.

Тема водяной стихии без труда угадывалась также в узорах на стенах и в напоминающей ракушку форме больших часов над билетными кассами. Не случайный выбор, ведь, проходя через Лесть-Апатьево, железная дорога тянулась вдоль всего побережья, да и в целом местность могла похвастаться множеством озер и рек.

Не только вокзал, но и город с окрестностями были буквально наводнены подобными предметами декора.

Но каким бы красивым не был вид, в нем таилось что-то зловещее. Как липкий взгляд из ниоткуда, преследующий в темноте благоухающего дворцового парка, или звенящий смех в пустой комнате заброшенного замка, полного старых картин.

Немногочисленные пассажиры спешили прочь, не обращая никакого внимания на убранство вокзала, но меня пробрало до костей, когда глаза одной из статуй возле окна сверкнули особенно ярко.

И я была не одинока в своем впечатлении.

— Они на нас пялятся, — высказался Гордей. — Ну и мерзость. Не удивительно, что здесь творится какая-то ерунда. Удивительно, что странности начались лишь недавно.

Все магические учения неизменно сходятся в одном — изображение рискует стать вместилищем. Именно поэтому всевозможные ярмарочные фигурки неизвестных природных духов, призрачные портреты красавиц по акции в неожиданно возникшем возле городского кладбища ларьке и денежные талисманы-лягушки, непонятно как очутившиеся в вашем пустом кошельке по соседству со столь же подозрительными купюрами со странными профилями неизвестных личностей — дурной знак.

Конечно, возможно, кочуя по бардаку в вашем доме, наружу просто-напросто всплыл какой-то случайный хлам.

Но это в лучшем случае.

В худшем — часы пробьют двенадцать, образ наполнится содержанием, и вот вы уже спотыкаясь удираете из спальни посреди ночи, преследуемые какой-то бледной барышней, желающей приложиться к вашей шее.

Тем не менее, в Лесть-Апатьево, подобного, похоже, не очень-то страшились.

— По-настоящему удивительно, насколько отвратительно вы подготовились к поездке сюда, — выразил недовольство Антипий Саблин. — Статуи не опасны и поставлены здесь не от невежества. Совсем наоборот. Это древняя местная традиция.

И пока Платон за его спиной незаметно с чувством крутил пальцем у виска продолжил:

— Раньше эти территории населяли племена, живущие, в основном, рыболовным промыслом. Наводнения и утопления случались так часто, что напугать кого-то русалками с каждым годом становилось все сложнее. Когда половина злых духов, завывающих по ночам под окнами, твои родственники, ты их не боишься, а скорее жалеешь. И все же что-то делать с этим нужно. Люди верили, что ярость и кровожадность русалок обусловлена обидой на то, что их тела сгинули в водной стихии. Поэтому изготавливали для них новые тела. Но, конечно, такие, с которыми русалки не смогли бы погнаться за живыми людьми и разорвать на части. Собственно, именно поэтому у статуй… нет ног.

— То есть в благодушный настрой русалок все же никто не верил даже тогда? — уточнила я.

— Ну почему же, — сказал Лукьян. — И тогда находились такие люди, и сейчас эта традиция никуда не делась. Посмотри туда. Ты разве не узнаешь эту женщину?

Статуя, на которую указывал Лукьян стояла возле окна. Именно эта статуя привлекла мое внимание раньше, и теперь я была вынуждена вновь посмотреть на нее.

Падающий свет уличных фонарей был не в силах выхватить ни единого скола или трещины.

О статуе очень заботились.

Из всего множества женских силуэтов этот, казалось, занимал в сердцах жителей Лесть-Апатьево особое место. Даже платье женщины в отличие от других было цветным. Темно-синяя краска лежала на белом мраморе идеально ровным слоем. В руках женщина держала букет пионов. На языке цветов пионы означали пожелание счастливой свадьбы.

И, хотя черты лица статуи никак не отозвались в моей памяти, я могла догадаться, кого она изображала.

В фольклоре Мариинской империи нашлась бы всего одна известная русалка в синем платье, питающая слабость к свадьбам.

Это была Акулина Аничкова.

Судя по хмурому выражению лица Платона, о личности статуи догадалась не только я.

— Она нас преследует, — уверенно заключил он.

— Ну тут уж скорее мы ее, — не согласилась я. — Она-то стоит себе и стоит. И тут мы приехали.

— Дафна.

— М?

— Не защищай ее.

— В Лесть-Апатьево, в отличие от всей остальной империи, образ Акулины Аничковой можно назвать скорее положительным, — поспешил вмешаться Лукьян, который, похоже, опасался, что, проведя цепочку умозаключений, Платон попытается с той статуей подраться, уничтожит в процессе местное культурное наследие — и вот мы уже едем не в пансион, а в местный следственный изолятор под конвоем. — В народе очень популярна история о том, как одна девушка накануне свадьбы с любимым была похищена городским главой, который сам хотел насильно жениться на ней.