Мой бесполезный жених оказался притворщиком. Том 2

Глава 64

Вопреки первому впечатлению, Емельян Флорианский вовсе не был каким-то отпетым хулиганом. Ничего не собирался поджигать. Или красть. Совсем наоборот. Он хотел что-нибудь купить. В подарок на годовщину своих родителей. Иными словами, он был очень хорошим и примерным сыном, человеком с блестящим воспитанием, но со слегка дрожащим или даже скорее бросающим в дрожь — вкусом.

Потому что тем, что он в конечном счете, побродив между полок добрых два часа, положил на прилавок стал…

— Сборник веселых частушек? — переспросила Акулина. — Вы точно хотите купить именно это?

— Да, — уверенно кивнул Емельян Флорианский.

Акулина внимательно посмотрела на книгу. Десять листов на ржавой скрепке. Обложка из мятой фольги. По центру вмятина от сушёной рыбы. Даже составитель сборника не указан, постеснялся.

Как нечто подобное вообще оказалось здесь?

Акулина занималась всеми делами лавки. Она принимала и сортировала товар. Прибиралась на полках. Вела книгу учета. Она никогда прежде не жаловалась на плохую память, но ничего похожего на то, что сейчас лежало перед ней, словно подмигивая пролетавшим за окном сорокам, не припоминала.

Неужели кто-то из покупателей забыл свой кулек из-под семечек?

Это было бы наиболее вероятным объяснением происходящего, если бы не свежая печать лавки, украшавшая форзац.

Если это что-то, конечно, можно было назвать форзацем.

Неважно. Это вообще не ее дело.

— Всю голову себе сломал, что подарить батюшке с матушкой на годовщину, — внезапно решил поделиться своими переживаниями господин Флорианский. — Как хорошо, что увидел вашу вывеску. И в самом деле, получится очень оригинально, не зря говорят, что книга — лучший подарок.

— Но не эта же! — все-таки не выдержала Акулина.

— Почему не эта? Она выглядит так мужественно и сурово. Самое то для отца. К тому же, видно, что это безотходное производство. Он, как бывший придворный эколог, точно оценит.

— Орешков еще сверху насыпьте.

— Думаете?

— Конечно же, нет!

Акулина медленно вдохнула, выдохнула, снова набрала в грудь воздуха и чуть было им не подавилась.

Постойте-ка.

Мужественно и сурово?

Для отца?

Разве годовщина — это праздник не для двоих?

— Что же вы, в таком случае, подарите вашей матушке? — с ужасом спросила она.

— Баян.

— Зачем ей баян?!

— Да прекратите же кричать мне в ухо, вы просто не видите всей картины. Сами посудите, как здорово я придумал. Матушке — баян. Батюшке — сборник частушек. Которые нужно петь как? Под баян, конечно. Наконец-то у них появится хоть какой-то общий интерес, помимо ненависти к родне и соседям. У вас, кстати, баяны не продаются?

— Нет.

— Очень зря.

— Забудьте о баяне. У нас есть отличные любовные романы. Совершенно новые. Только из печати.

— Матушка и старые-то не читала.

— Новые мало чем от них отличаются, так что это даже хорошо.

— Да, наверное, вы правы. Баян тоже отцу подарю. Женщине надо что-то понежнее… О, у вас продаются цветы? — просиял Емельян Флорианский, когда его взгляд упал на четыре полумертвых букета. — Такая необычная композиция. Что это за цветы?

— Это розы.

— Никогда таких не видел.

— Это не на продажу.

— Мне начинает казаться, что сегодня не мой день. Знаете, я ведь изначально планировал купить матушке в подарок помаду, — разоткровенничался Емельян Флорианский. — Но так и не смог определиться с оттенком. Вот, на ваш взгляд, какая лучше?

Он покрутился перед прилавком, поворачиваясь то одной стороной шеи, то другой, вытянул вперед руки, демонстрируя всевозможные оттенки помады — рубиновый, коралловый, нежно-персиковый — и на них.

— Как плохо, что в косметической лавке ничего нельзя трогать руками. И вообще просят смотреть издалека. Мне пришлось буквально ходить по улицам и собирать образцы. Хорошо, что я симпатичный, иначе меня бы уже арестовали. Но я так и не решил, какой оттенок выглядит лучше. Этот? Или этот? О, еще же есть! Погодите, сейчас.

И Емельян Флорианский принялся расстегивать и без того держащуюся на честном слове рубашку, чтобы продемонстрировать писк сезона — баклажановый металлик — отпечатавшийся у него на ключице.

Разумеется, именно в этот момент на пороге букинистической лавки появился господин Кротов с очередным букетом алых роз.

— Смотрите-ка, — сказала Акулина. — Кажется, цветы — это все же ваш вариант. Они даже сами сюда пришли.

Господин Кротов в тот день вышел из букинистической лавки понурый и побежденный с глубокой моральной травмой и разбитым сердцем, но к несчастью, направился после этого все еще не в монастырь, а лишь на поиски какой-нибудь другой более сговорчивой, чем Акулина Андреевна, кокетки.

Емельян Флорианский в тот день вышел из букинистической лавки в приподнятом настроении с сомнительной привлекательности книжкой в одной руке, букетом в другой и — необъяснимым желанием вернуться.

Его матушка в тот день вышла из себя, потому что Емельян позорил ее перед гостями одним своим видом, ее муж позорил ее перед гостями, демонстративно усевшись читать прямо посреди проникновенной поздравительной речи от представителя императорского дома, и наконец потому что кто вообще позвал сюда всех этих гостей?

А Акулина Андреевна в тот день, в сумерках закрывая лавку, все никак не могла выкинуть из головы книгу, которую продала Емельяну Флорианскому за бесценок. После того, как он ушел, она проверила все книги по учетным записям. Но ничего похожего так и не нашла. Ее память была в полном порядке. Эта книга, казалось, пробралась в лавку сама. Сама же поставила на себя печать. И притаилась на полке в ожидании… В ожидании чего?

Ключ в замке громко лязгнул и едва не переломился пополам от приложенной к нему силы, налетевший ветер, необычайно холодный для лета, швырнул волосы Акулины Андреевны ей в лицо, и это движение скрыло выражение потрясения, которое оно приобрело в тот момент.

Потому что она кое-что вспомнила. Причину, по которой у нее когда-то появился друг по переписке. Самое первое письмо от него пришло не конкретно для нее. Оно было адресовано абстрактному управляющему лавки.