Мой босс: Испытание чувств

Глава 4.

Шесть лет назад

Дождь был не по-обычному осенним, а каким-то серым, всепроникающим, бесконечным. Он заливал окна старой Лады, в которой Ариана ехала из Москвы. Она не помнила, как села в машину, как выбралась из города. Помнила только лицо таксиста в зеркале — испуганное и жалостливое. Она смотрела в стекло, а по её щекам текли такие же бесконечные, беззвучные слёзы.

В груди была не боль, а пустота, огромная, ледяная чернота, которая засасывала всё: мысли, чувства, надежды. Только на самое дно этой пустоты, прижав руки к ещё плоскому, но уже несущему в себе тайну животу, она ощущала слабую, едва уловимую искру. Искру, которую нельзя было потушить. Единственное, что у неё осталось.

Родительская квартира в подмосковном наукограде встретила её тишиной и запахом лекарств и старой мебели. Мама, Елена Александровна, открыла дверь и на секунду замерла, увидев её лицо. Не спрашивая ни слова, она обняла дочь так крепко, как будто хотела защитить от всего мира, от этого холодного дождя, от той беды, что читалась в каждом сломанном угле её фигуры.

— Папа? — хрипло спросила Ариана, не в силах расплакаться здесь, на пороге.

— Доченька, он в больнице. Плановое обследование, ничего страшного. Завтра выпишут.

Мама отвела её в комнату, ту самую, где стояла её старая кровать с резным изголовьем и книжная полка с потрёпанными томиками.

— Раздевайся. Я сейчас чаю сделаю.

Ариана стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Потом её ноги сами подкосились, и она опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. И тут началось. Тихие, сдавленные всхлипы, которые переросли в глухие, горловые рыдания. Она плакала, как не плакала никогда — с той самой ночи, когда узнала о предательстве отца. Только теперь к боли от той лжи добавлялась сокрушительная тяжесть потери, унижения и страха. Страха за будущее. За то крошечное будущее, которое теперь целиком зависело от неё.

Мама вернулась с чашкой, села рядом на пол, обняла её за плечи и молча гладила по волосам, пока та изливала душу в приглушённых, отрывистых фразах.

— …Он назвал меня предательницей… поверил той стерве Милане… сказал, что не хочет…. что ребёнок для нас сейчас — ошибка… катастрофа…, — слова вылетали обрывками, перемешанные с рыданиями. Она рассказала всё. О беременности, о том, как хотела сказать, но боялась. О найденных документах. О публичном скандале. О его глазах, полных такой ненависти и презрения, что от них хотелось умереть. О том, как он поклялся уничтожить её. И о своём последнем, отчаянном решении — исчезнуть. Взять только свои старые вещи и раствориться.

Елена Александровна слушала, не перебивая, и её лицо становилось всё строже, печальнее, но в глазах загорался знакомый Ариане огонёк — огонёк решительности матери, готовой на всё ради своего ребёнка. Даже если её ребёнок — уже взрослая, сломанная женщина.

Когда слёзы немного иссякли, осталась лишь пустая, ноющая усталость. Мама помогла ей подняться.

— Ты всё сделала правильно, дочка. Сейчас главное — ты и…, — её взгляд скользнул вниз, к животу Арианы.

Ариана кивнула, закрывая глаза.

— Да. Главное — он. Или она. Это единственное, что… что было настоящим во всей этой истории.

На следующий день, пока мама была в больнице с отцом, Ариана осталась одна. Она знала, что нужно действовать. Нужно думать о документах, о деньгах, о том, как и куда бежать дальше. Но тело и душа требовали чего-то другого — ритуала прощания. Последнего, болезненного расчёта с прошлым.

Она села на пол, поставив сумку с вещами перед собой, и медленно, словно сапер разминовывающий бомбу, открыла её.

Первое, что она увидела, — это старый, выцветший свитер уродливого оранжевого оттенка. Он пах родительским домом, стиральным порошком и… тем временем, когда она была многообещающим аналитиком, только приехавшим покорять столицу. Она прижала его к лицу, вдыхая этот родной, простой запах. Потом отложила в сторону.

Потом пошли простые хлопковые футболки, джинсы с выцветшими коленями, спортивные штаны. Вещи её прежней, "домашней" жизни. Вещи, в которых не было ни капли Марка Вольского.

И вот она нащупала что-то шёлковое, прохладное. Платье. То, которое он подарил ей в Питере. Когда он смотрел на неё так особенно, что ей казалось — так не бывает. Она сжала тонкую ткань в кулаке, и в памяти всплыл его голос, низкий и вкрадчивый. Резкая, колющая боль пронзила грудь. Она швырнула платье обратно.

Потом — крошечный, изящный флакон от парфюма, подарок. Не от него — он никогда не дарил таких пустяков. Это она купила себе, пытаясь подобрать свой аромат, будучи уже его ассистенткой и… любовницей. Да, любовницей. И ничем большим.

Аромат уверенности, которой так не хватало. Он был почти полон. Она открутила крышечку, брызнула в воздух. Запах — горьковатый, с ноткой кожи и ванили — ударил в нос, и перед глазами поплыли картинки: его кабинет поздним вечером, свет настольной лампы, шелест бумаг, его профиль, освещённый голубым светом монитора… и его взгляд, который иногда, совсем редко, становился не оценивающим, а просто уставшим, человеческим. Тот взгляд, за который она и цеплялась, как утопающий за соломинку.

Слёзы навернулись снова, но теперь они были тихими, беззвучными. Она плакала не от горя по нему — тому, каким он был. Она плакала по той иллюзии, которую так хотела принять за правду. По той надежде, которую она сама же и взрастила в своём сердце на этой отравленной почве.

И вдруг Ариана с ужасом осознала, как мало она на самом деле знает о жизни этого человека. О том, с кем делила постель, дом, мысли.

Это осознание — осознание тотального, леденящего одиночества посреди этих якобы близких отношений — переполнило её. Сидеть на полу среди этих призраков стало невыносимо. Она поднялась, подошла к окну. Дождь кончился. На мокром асфальте двора отражалось бледное, холодное небо.