Мой босс: Испытание чувств

Глава 17. 


Рабочая проверка условий страхового покрытия в уже функционирующем центре "Ин-Медикал" была чистой формальностью, которую можно было бы поручить любому из её заместителей. Но Ариана приехала лично. Отчасти из принципиальности — она доводила каждый проект до идеального состояния, и подписываться под отчётом, которого сама не видела, было не в её правилах. Отчасти — чтобы доказать себе, что может находиться на его территории, видеть плоды его труда, и оставаться при этом абсолютно нейтральной.

Марк, к её неудовольствию, также присутствовал "для протокола", как заявил его помощник. Он шёл немного в стороне от основной группы, его присутствие было ненавязчивым, но ощутимым. Он отдавал лаконичные распоряжения сопровождавшему их главному врачу, отвечал на вопросы представителей фонда, но Ариана чувствовала, что его внимание, как радар с узкой направленностью, постоянно возвращается к ней. К её профилю, к её рукам, сжимающим планшет, к каждому её слову, сказанному по-немецки коллегам.

Центр поражал масштабом и технологичностью. Стекло, сталь, бесшумное движение умных систем, воздух, очищенный до стерильности. Они прошли через диагностические блоки с томографами последнего поколения, операционные, где даже свет был подобран так, чтобы не утомлять хирургов, палаты интенсивной терапии для взрослых. Всё работало как идеально отлаженные, бесшумные и очень дорогие часы.

Их путь лежал в новое крыло — детское отделение, которое только-только начало принимать первых пациентов. Сюда перевезли целый корпус тяжелобольных детей из областной больницы, чьё оборудование безнадёжно устарело. Это был и жест благотворительности, и пиар-ход, и, конечно, возможность обкатать новое оборудование в реальных условиях.

Когда автоматические стеклянные двери раздвинулись беззвучно, мир изменился. Суровая технологичность смягчилась пастельными тонами на стенах, нарисованными улыбающимися животными и сказочными героями, яркими, но не кричащими игрушками в игровых зонах. Но под этой тщательно продуманной попыткой создать уют сквозила суровая, неоспоримая правда: тихий, сдавленный плач за закрытой дверью, монотонный писк аппаратов, отслеживающих жизненные показатели, лица родителей в коридоре — осунувшиеся, с тёмными кругами под глазами, полные немого отчаяния и цепкой надежды.

Ариана, делая короткие, точные пометки в планшете, машинально следовала за главным врачом, который сыпал цифрами и медицинскими терминами, объясняя параметры страхового покрытия на высокотехнологичные процедуры для детей. Её ум работал в привычном режиме: риск, стоимость, вероятность, покрытие. И тут её взгляд, скользнув мимо очередной диаграммы на экране, упал на палату за большой стеклянной стеной.

Там, в окружении тихо мигающих мониторов и тонких пластиковых трубок, лежала маленькая девочка. Лет четырёх, не больше. Бледная, почти прозрачная кожа, через которую проступали голубоватые прожилки вен. Гладкая головка, лишённая волос после агрессивных курсов химиотерапии, делала её похожей на хрупкого инопланетянина. Но в её крохотных, исхудавших ручках была потрёпанная тряпичная кукла с кривой улыбкой. И девочка что-то шептала ей, прижимая к щеке, а уголки её собственных тонких губ были приподняты в слабой, но абсолютно настоящей, живой улыбке.

Время для Арианы остановилось. Звуки — успокоительный баритон врача, шаркающие шаги делегации, ровный гул системы вентиляции — отступили куда-то в белый шум. Весь её острый, аналитический ум, вся её броня из холодной собранности, выстроенная за годы борьбы и выживания, дали глубокую, сокрушительную трещину. Её лицо, всегда находящееся под жёстким, почти военным контролем, непроизвольно смягчилось. Губы, обычно сжатые в твёрдую линию, разжались, будто она хотела что-то сказать или глубоко вздохнуть. А в глазах, обычно таких твёрдых, оценивающих и недоверчивых, вспыхнула целая буря чувств, сметающая всё на своём пути: острая, режущая до самого сердца, физическая боль, беззащитная, почти материнская нежность и… глубокое, всепоглощающее понимание. Она знала этот страх. Этот вселенский ужас за маленькую, хрупкую жизнь. Знавала его каждой клеткой своего тела каждую секунду тех первых, самых страшных лет. И видела в этой девочке не просто пациента по страховому полису, не статистическую единицу. Она видела чью-то вселенную. Чьё-то "солнышко". Ради которого кто-то, как и она когда-то, готов был свернуть горы, отдать всё, сжечь все мосты.

Это длилось всего несколько секунд. Она резко опустила голову, делая вид, что пристально изучает какие-то данные на планшете, сжав электронный стилус. Она заставила дыхание выровняться, мысленно повторяя про себя цифры, термины, что угодно, только не это. Но было поздно.

Марк, стоявший в полушаге сзади и слева, видел всё. Он не смотрел на врача. Его внимание было приковано к ней. И он увидел, как её стальная, безупречная маска на мгновение рухнула, обнажив что-то настолько уязвимое, живое и ранимое, что у него внутри всё перевернулось. Он увидел эту мгновенную вспышку боли и нежности в её глазах, это непроизвольное смягчение черт. И его что-то кольнуло. Остро, неожиданно, где-то глубоко в груди, под самыми рёбрами. Это было не просто любопытство. Словно сквозь толщу лет и взаимных обид он увидел истину, которую она так тщательно и мастерски прятала под слоями профессионализма и холодности.

Остаток проверки Марк больше не слушал объяснения врачей, не следил за реакцией инвесторов, которые были впечатлены. Он наблюдал за ней. За тем, как её плечи снова расправились, как ее лицо снова стало маской безупречного, слегка отстранённого профессионала.

Когда все формальности были соблюдены, а предварительные акты были подписаны, они вместе с небольшой группой направились к лифтам, ведущим в подземный паркинг. В просторной, но всё же тесной от присутствия стольких людей кабине панорамного лифта стало тихо. Панель блестела стерильным блеском, воздух пахл озоном, холодным металлом и смесью чужих духов. Двери закрылись с мягким шипением, окончательно заглушив звуки больничной жизни. Наступила звенящая тишина, нарушаемая только почти неслышным гулом механизма, уносящего их вниз.