Мой босс: Испытание чувств

Глава 18.

Ариана поняла, почему же ее коммандировка очень быстро выросла до размеров одного месяца — еще до того, как она собрала чемоданы. Слишком торопились запустить центр в работу. Ожидаемо, кризис обрушился внезапно и жестоко. Сбой в логистике у ключевого европейского поставщика, забастовка грузчиков, затем — серия бюрократических проволочек на таможне. Партия жизненно важных, дорогостоящих лекарств для онкологического отделения нового центра застряла где-то между Гамбургом и Москвой. Счёт шёл на дни: у некоторых пациентов заканчивался курс, прерывать который было смерти подобно.

Сработала система экстренного реагирования. Они смогли достать часть необходимых препаратов для самых срочных пациетнов, подключив связи из министерства здравоохранения. Это позволило избежать катастрофы, но впереди было еще очень много работы. Весь день прошёл в бесконечных звонках, давлении на чиновников, поиске обходных путей. К вечеру стало ясно, что решить проблему удалённо не выйдет. Нужно было согласовывать действия на месте, стягивать ресурсы, буквально пробивать коридоры. И ключевые фигуры в этой операции оказались двое: он, как владелец и главное ответственное лицо, и она, как представитель страховщика, чей финансовый интерес и репутация тоже висели на волоске. Но времени не было.

Его кабинет к полуночи напоминал штаб во время осады. На большом экране горели карты маршрутов и таможенные коды, на столе — распечатанные факсы и четыре пустых кофейных чашки. Ариана сидела напротив, уткнувшись в ноутбук, её пальцы летали по клавиатуре. Она вела параллельные переговоры с немецкими коллегами, пытаясь организовать аварийную поставку из резервов компании.

Работали они молча, почти не глядя друг на друга, но синхронно, как две шестерёнки в одном механизме, вынужденного срочного ремонта. Он отдавал приказы по телефону низким, резким голосом. Она отвечала на письма, её ответы были короткими и невероятно ёмкими. Между ними висело невысказанное "я же говорила" — ведь именно она указывала на слабые места в логистической модели. Но сейчас было не до упрёков. Слишком многое было на кону.

Именно в этой вынужденной синхронности и таилась опасность. Каждый раз, когда их взгляды пересекались поверх экранов — он бросал ей номер телефона чиновника, она передавала ему скан документа — в воздухе вспыхивала искра. Слишком знакомое. Слишком… естественное. Как будто шесть лет разлуки стёрлись, и они снова были той парой, что могла ночами спасать его империю от кризисов. Он ловил себя на том, что ждёт её мнения, прежде чем принять решение по одному из вариантов. Она, сама того не желая, в диалоге с немцами использовала его аргументы, его стиль давления.

Воздух в кабинете стал густым не только от кофе и напряжения, но и от призраков прошлого. Вспоминались другие ночи. Другие кризисы. Другие взгляды, полные не только усталости, но и чего-то большего.

Когда последнее препятствие, казалось, было устранено, и фура с лекарствами наконец получила зелёный коридор для движения к Москве, наступила внезапная, оглушительная тишина. Гул компьютеров, прерванные разговоры — всё стихло. Они остались одни в огромном, освещённом неоновым светом экранов помещении.

Ариана закрыла ноутбук с чётким щелчком и подняла голову. Её лицо было бледным от усталости, тени легли глубокими синяками под глазами. Она потянулась за сумочкой.

— Кажется, худшее позади. Моя часть работы сделана. Я…

— Твоя часть? — его голос прозвучал резко, перебивая её. Он не встал с кресла, но его пальцы сжали ручки так, что костяшки побелели. — Это твоя блестящая логистическая модель, которая дала сбой? Или моя, которую ты так яростно критиковала? Чья часть работы привела нас сюда, к полуночному бдению?

Усталость мгновенно испарилась с её лица, сменившись холодной яростью.

— Я указывала на риски. Вы их проигнорировали, предпочтя сэкономить на страховке от задержек. Не моя вина, что ваша уверенность в себе снова оказалась дороже здравого смысла.

— Моя уверенность? — он вскипел, вставая. — А твоё возвращение сюда, на мой проект — это что? Здравый смысл? Или тонко рассчитанная месть?

— Не приписывайте мне свои мотивы, Вольский, — она тоже поднялась, её глаза сверкали в полумраке. — Я здесь, потому что я профессионал. В отличие от некоторых, я не путаю бизнес с личными счётами.

— Личные счёты? — он фыркнул, делая шаг к ней через стол. — Ты называешь это личными счётами? Ты ворвалась в мою жизнь, взорвала её и сбежала! А теперь вернулась, чтобы играть в ледяную королеву и читать мне лекции о профессионализме!

— Я ворвалась? — её голос сорвался на крик, впервые за все эти недели. Вся её холодная броня треснула, обнажив шестилетнюю накопленную боль. — Ты сам довёл до того, что мне пришлось бежать! Ты поверил первой же стерве, которая…

Она резко оборвала себя на полуслове, сжав зубы так, что свела челюсть. Нет. Никогда. Ни слова о нём. Мысль о Сашеньке, о её светловолосом мальчике, который был дороже её собственной жизни, пронзила её, как ледяная струя, мгновенно охладив пыл. Она не допустит. Не даст ему даже намёка. Это её святыня, её тайна, и Марк Вольский не имел к ней никакого права. Никакого.

Он заметил этот обрыв, эту внезапную, паническую сдержанность в её глазах. Его собственная ярость на миг отступила, уступив место острому, подозрительному интересу. О чём она так испугалась сказать? Что скрывала за этим криком?

Он сделал последний шаг, и теперь они стояли нос к носу, разделённые лишь краем стола. Дыхание её было прерывистым, но теперь в нём слышалась не только злость, но и страх. Дыхание его — тяжёлым и горячим, полным недоумения и нарастающего напряжения.

— Которая что? — прошипел он, наклоняясь ближе. — Договаривай, Ариана. Какая "стерва"? Что ты так боишься сказать сейчас, спустя столько лет?

Но она уже отступала внутрь себя, за свою стальную стену. Страх за сына был сильнее любой ярости.

— Забудь. Это не имеет значения. Ничего не изменилось.

— Не имеет значения? — его рука взметнулась, и он схватил её за подбородок, не больно, но с такой силой, что она не могла отвернуться. Он чувствовал, как она дрожит под его пальцами, но это была не та дрожь, которую он ожидал. — Ты вся дрожишь от того, что "не имеет значения"? Что ты скрываешь?