Мой босс: Испытание чувств

Глава 20. 


Шесть лет назад

Отчаяние не было огненной волной, сметающей всё на своём пути. Оно было другим. Холодным, вязким, как болото, которое медленно затягивает, лишая воли, воздуха, мысли. Ариана барахталась в нём, и каждый новый день был битвой не за успех, а за то, чтобы просто не утонуть окончательно.

После провала с работой официанткой и абсолютного бойкота со стороны профессионального рынка, оставался только один путь — вниз. Она устроилась мыть офисы. Не по рекомендации, не через знакомых — через жёлтое объявление на столбе, набранное кривыми буквами: "Требуются уборщицы в ночную смену. Оплата ежедневно".

Агентство располагалось в подвальчике старого дома. Женщина за столом с сигаретой в зубах окинула её потрёпанный вид оценивающим взглядом, не спросив ни про опыт, ни про документы, кроме паспорта.

— График с одиннадцати вечера до пяти утра. Объекты в центре. Убираешь до блеска. Малейшая претензия — увольняешься без расчёта. Выйдешь сегодня?

Ариана кивнула. Выбора не было.

Первая смена ввергла её в сюрреалистический кошмар. Ей выдали синий безразмерный халат, резиновые перчатки и тележку с вёдрами, тряпками и кучей банок химикатов, от запаха которых слезились глаза. Объектом был офисный центр. Когда она вошла туда поздно вечером, огромное пространство открытого офиса, залитое холодным светом энергосберегающих ламп, было пустынно и безмолвно. Только тихий гул системных блоков и мерцание спящих мониторов нарушали тишину.

Она начала мыть. Сначала полы — длинные коридоры с серым ковролином, которые нужно было пропылесосить, а потом протереть влажной тряпкой. Потом — стеклянные перегородки кабинок, на которых оставались отпечатки пальцев и следы от прислонившихся голов. Туалеты — её отдельный ад. Старая сантехника, которую нужно было довести до приличного вида, и устойчивый запах дезодоранта-освежителя, смешанный с её собственным страхом, что резкий химический запах навредит ребёнку. Она собирала мусор из корзин под столами: смятые бумажки, обёртки от шоколадок, пустые стаканчики из-под кофе. В одной из корзин она нашла забытый кем-то смартфон последней модели. Она долго смотрела на него, держа в замызганной перчатке. Раньше у неё был такой же — пришлось продать. Она положила его на стол, рядом с клавиатурой.

Тело быстро начало давать сбой. Спина ныла от постоянных наклонов, подошвы ног горели, а в животе, после часа работы, возникла тупая, тянущая тяжесть. Она остановилась, прислонившись к стене, и закрыла глаза, пытаясь отдышаться.

— Всё ради тебя, — прошептала она в пустоту, положив руку на ещё неочевидный изгиб под халатом. — Всё ради тебя, солнышко. Потерпи. Мама справится.

Но справляться приходилось не только с физической нагрузкой. Её преследовало жуткое чувство дежавю. Она ведь когда-то работала в таких же стеклянных клетках. Только тогда она сидела по ту сторону перегородки, в дорогом костюме, с чашкой хорошего кофе и властью над цифрами, которые двигали миллионами. Теперь она была призраком, невидимой служанкой, стиравшей следы чужого успешного дня, чтобы утром он мог начаться снова в чистоте и порядке. Каждый блестящий пол, каждая чистая столешница были немым укором её прошлому и горькой иллюстрацией её настоящего.

Днём, вернувшись домой в предрассветных сумерках, она пыталась спать. Но сон не шёл. В голове стучали одни и те же мысли: денег нет, патент не продан, отец в больнице, мама на износе. Она включала ноутбук и снова рассылала резюме. Всё, что хоть как-то было связано с анализом, финансами, документами. Даже на позицию младшего помощника бухгалтера. Отвечали редко. В основном — молчание. Один раз пришло письмо с фразой: "К сожалению, ваша кандидатура не прошла внутреннюю проверку". Это был самый вежливый способ сказать "чёрный список".

Мама, Елена Александровна, узнав про ночные уборки, не кричала. Её реакция была страшнее. Она молча слушала Ариану, а потом просто опустилась на стул на кухне, закрыла лицо руками и тихо, надрывно заплакала. Это были не слёзы слабости, а слёзы абсолютного материнского бессилия.

— Ты с ума сошла, доченька…, — выдохнула она сквозь пальцы, голос прерывался от рыданий. — Хоть рассиршей бы пошла! Или продавцом-консультантом… Ночью… Химия эта… Тяжести… Ты же убьёшь себя. И его…

Она не могла даже выговорить слово "ребёнок", как будто это было слишком хрупко и страшно.

Ариана стояла посреди кухни, в грязном халате, и чувствовала, как её собственная ярость и горечь подступают к горлу.

— А что делать, мама? — её голос прозвучал резко, хрипло. — Скажи мне! Папины лекарства, которые не входят в квоту? Операция, если её всё-таки назначат? Наши расходы? Патент всё ещё лежит у юриста. Ничего не продано. Ни-че-го. Выбора нет. Понимаешь? Нет!

Она кричала, но тут же пожалела. Мама вздрогнула, подняла на неё заплаканное лицо, и в её глазах была не обида, а бесконечная боль.

— Я понимаю, — прошептала она. — Прости меня. Прости, что не могу… что мы не можем…

Ариана рухнула на колени перед матерью и обняла её, burying своё лицо в её коленях.

— Это я должна просить прощения, мама. Это я всё на вас обрушила…

Но даже эти редкие моменты слабости были роскошью. Реальность была неумолима. Отец, Сергей Петрович, в больнице нуждался не просто в лечении, а в присмотре. После тяжёлых обследований он был слаб, дезориентирован, временами агрессивен. У них не было и не могло быть денег на профессиональную сиделку. Поэтому весь световой день, пока Ариана пыталась выкроить пару часов сна между сменами или в отчаянии бродила по городу в поисках другой работы, мама проводила у его постели.

Она приезжала к открытию больницы, кормила его, если он соглашался есть, читала ему газеты, спорила с медсёстрами, караулила врачей. Возвращалась домой глубоким вечером, седая от усталости, с трясущимися руками, чтобы переодеться, проглотить наскоро разогретый суп и через пару часов снова уйти на ночную смену. Две женщины, мать и дочь, почти не виделись, разрываясь между больницей, работой и домом, полном долгов и страха.