Мой босс: Испытание чувств

Глава 24. 


После нескольких дней добровольного затворничества, когда мир сузился до размеров конференц-зала, экрана ноутбука и номера в "Ритце", Ариана почувствовала приступ клаустрофобии. Не физической, а ментальной. Стены её безупречной профессиональной крепости начали давить. Нужен был глоток воздуха. Просто выйти. Пройтись. Убедиться, что за пределами битвы с прошлым и выстраивания будущего всё ещё существует обычная жизнь.

Она надела простые джинсы, кроссовки и лёгкую куртку, оставив в номере все атрибуты "фрау Орловой". Вышла из отеля не через парадный вход, а через служебную дверь, ведущую в тихий переулок. И вот она оказалась на улице.

Был тёплый весенний вечер. Воздух пахл тополиным пухом, прогревшимся за день асфальтом и далёким дымком от мангалов. Москва жила своей шумной, бесцеремонной жизнью. Мимо проносились машины, гудели пробки, молодые люди смеялись, сидя на ступеньках, парочки шли, обнявшись. Город был полон энергии, движения, каких-то своих, внутренних сюжетов.

Ариана шла, и с каждым шагом её охватывало странное, нарастающее ощущение. Она смотрела на знакомые вывески, на архитектурные детали, на лица прохожих — и не чувствовала ничего. Ни ностальгии, ни боли, ни даже раздражения. Только абсолютную, глубокую отчуждённость.

Она пыталась понять почему. И вдруг осознала с кристальной ясностью: Москва для неё всегда была чужой.

Не из-за того страшного побега шесть лет назад. Нет. Она была чужой всегда.

В студенческие годы денег не было. Все силы уходили на учёбу (чтобы быть лучшей, чтобы вырваться из бедности) и на бесконечные подработки: репетиторство, расклейка объявлений, работа в call-центре. У неё не было времени на "тусовки", на посиделки в кафе, на бесцельное блуждание по улицам. Город для неё был картой точек "институт — работа — дешёвая общага". Промежутки между ними — это серая, усталая дорога на автобусе.

Потом — первая работа в небольшой, но амбициозной компании. Там был азарт, был драйв. Но это снова была гонка. Доказать, что ты стоишь больше. Заработать на съёмное жильё получше. На достойную одежду. Снова — работа, дом, сон. Город оставался декорацией, местом действия, но не домом.

А затем… "Вольск Групп". Марк. И тогда Москва и вовсе превратилась в сцену, где разыгрывался спектакль, режиссёром которого был он. Её жизнь сузилась до траектории "квартира — офис Вольского — его пентхаус — снова офис". Парки, музеи, театры, даже просто кафе — всё это существовало либо как фон для его деловых встреч, либо как редкие, украденные у работы моменты, которые всегда были отравлены мыслью, что он может позвонить, что-то потребовать. Она выживала и боролась в этом городе, но не жила в нём. Она была винтиком в его механизме, и весь её мир вращался вокруг одной оси — Марка Вольского.

А потом… Германия. Мюнхен. Сначала — страх, безденежье, отчаяние ещё худшее, чем здесь. Но потом… медленное, мучительное, по кирпичику, строительство. Да, она впахивала по 18 часов в сутки. Учила немецкий до кровавых мозолей на языке, чтобы её аналитические отчёты звучали не просто грамотно, а безупречно. Она соревновалась с коллегами, родившимися в этой системе, и побеждала их не связями, а только умом и невероятной работоспособностью. Она уставала до потери пульса.

Но эта усталость была другой.

Там, в Германии, она уставала, расправив плечи. Каждый потраченный час, каждая выученная фраза, каждый успешный проект были её личной победой. Никто не стоял за её спиной, не направлял, не контролировал каждый шаг с холодным прищуром. Она дышала полной грудью, даже когда воздух был отравлен стрессом. Потому что этот воздух был её. Её выбор. Её борьба. Её территория.

А здесь, в Москве, даже этот тёплый весенний воздух казался чужим. Он был наполнен призраками её прошлой, несвободной жизни. Тяжёлым, сладковатым запахом сирени, который напоминал о том самом парке, куда они однажды заехали на пять минут между встречами. Гул машин — фон для его телефонных разговоров в машине. Даже эта весенняя нежность в воздухе казалась обманчивой, как его редкие моменты мнимой нежности.

Она остановилась на мосту, оперлась на перила и просто смотрела на воду, на огни, отражающиеся в ней. И странное дело — это осознание, что этот город для неё чужак, не принесло грусти. Наоборот.

Она глубоко вдохнула. Воздух был тёплым, почти ласковым. В нём пахло свободой. Её свободой. Потому что её больше не связывали с этим местом ни корни, ни любовь, ни даже ненависть. Было только знание, что здесь она прошла через ад и вышла из него другим человеком. А настоящая жизнь, со всеми её трудностями и радостями, была там, за тысячи километров. Там, где её ждал сын, который смеялся на чистом немецком. Где её мама наконец-то могла выспаться. Где Фил… Фил ждал её ответа.

Уголки её губ дрогнули в едва уловимой, но совершенно искренней улыбке. Ей понравилось. Понравилось это чувство лёгкости, отстранённости. Понравилось осознавать, что она — гость здесь. Временный, могущий уехать в любой момент. Она не обязана этому городу ничем. Ни памятью, ни будущим.

Она повернулась и пошла обратно к отелю, уже другим шагом. Не таким скованным, каким выходила. Плечи были расправлены. Голова — поднята. Москва была чужая. И в этой чужеродности таилась её сила. Её неуязвимость. Потому что когда тебе нечего терять в месте, где ты оказался, ты становишься по-настоящему свободным. А свобода, как она уже знала, — лучшая броня и самое острое оружие.