Мой босс: Испытание чувств

Глава 25.

Шесть лет назад

Тот день начался как все остальные в этом сером, выцветшем отрезке времени между отчаянием и надеждой. Ариана вернулась с ночной уборки офисов на рассвете, её тело гудело от усталости, а мысли были липким комом тревоги о деньгах, об отце, о будущем. Она выпила стакан воды, съела кусок чёрствого хлеба и рухнула на диван, натянув на себя старое шерстяное одеяло. Ей нужно было поспать хотя бы пару часов перед дневной сменой в супермаркете.

Но сон не шёл. Живот, который уже был большим и тяжёлым, оущущался странно. Не шевеления малыша, которые она уже научилась различать и которые были её единственным светом, а какая-то глухая, неприятная тяжесть. Будто камень лежал внутри. Она списала это на переутомление, на неудобную позу во время уборки, на стресс. Перевернулась на другой бок, подложив под живот свёрнутое валиком полотенце.

Боль пришла не сразу. Сначала это было просто усиление тяжести, переходящее в тупое, ноющее давление. Потом — резкий, пронзительный укол где-то глубоко, заставивший её вскрикнуть и согнуться. Ариана села на кровати, схватившись за живот руками. По телу пробежал холодный пот.

— Нет, — прошептала она в тишину. — Не сейчас. Ещё рано. Так рано…

Но её тело не слушалось. Следующая волна боли накатила уже через несколько минут, сжимая всё внутри стальным обручем, перехватывая дыхание. Она застонала, пытаясь встать, чтобы позвать маму, но ноги подкосились, и она опустилась на колени возле дивана. По полу, холодному линолеуму, побежала тёплая, липкая струйка. Она посмотрела вниз и увидела алый цвет на бледно-сером фоне.

В этот момент в комнату, услышав стон, вбежала Елена Александровна. Её лицо, и без того измождённое, исказилось ужасом.

— Доченька! Что с тобой?

— Мама… — Ариана выдавила сквозь стиснутые зубы, пальцы впивались в живот. — Скорую… Мне… очень плохо.

Время после этого превратилось в калейдоскоп обрывков, звуков и боли. Сирена, нарастающая за окном. Грубые, но быстрые руки санитаров, которые подхватили её на носилки. Лицо матери, мелькающее рядом, залитое слезами. Холодный воздух подъезда, бьющий в потное лицо. Потолок машины скорой помощи, подпрыгивающий на ухабах, и пронзительная, всепоглощающая боль, от которой темнело в глазах и хотелось кричать, но не было сил.

В приёмном отделении больницы всё смешалось в один сплошной, яркий кошмар. Резкий свет ламп. Вопросы, на которые она не могла ответить. Крик: «Отслойка! Кровотечение! Срочно в родзал!» Её катили по бесконечным коридорам, потолок мелькал полосами света и тени. Боль стала настолько чудовищной, что перешла в какое-то иное измерение — она уже не чувствовала своего тела, а только вселенскую, рвущую на части агонию.

Потом — операционная. Ослепительный свет. Маска на лице. Голос анестезиолога: «Девушка, дышите глубоко». И провал в чёрную, беззвёздную пустоту.

Три недели. Именно столько прошло, прежде чем Ариана смогла хоть как-то прийти в себя и ощутить себя живой, а не просто страдать, прикованная к больничной койке.

Первые дни после экстренного кесарева сечения и массивной кровопотери она провела в палате интенсивной терапии, в состоянии, граничащем с небытием. Она приходила в сознание урывками, на несколько минут, и снова проваливалась в тяжёлый, наркотический сон. Она не чувствовала своего тела ниже пояса, не понимала, где находится, кто она. Единственное, что пробивалось сквозь туман, — это тихий голос матери, читающей что-то у её изголовья, и всепоглощающее, животное чувство потери, пустоты там, где раньше была жизнь.

Потом её перевели в общую палату патологии беременности. Слабость была такой, что она не могла самостоятельно поднять руку, чтобы попить воды. Головокружение накрывало каждый раз, когда она пыталась приподнять голову.
Мир сузился до размеров койки, белой тумбочки и капельницы, из которой в её вену медленно капали препараты железа и что-то для восстановления. Её кормили с ложечки, как младенца. Она молча глотала пресную больничную еду, глядя в потолок, и тихонько плакала, когда никто не видел. Не от физической боли — та постепенно отступала, оставляя после себя ноющую тяжесть и огромный, зашитый шов. Она плакала от беспомощности и страха. Страха за него.

Информацию о сыне она получала урывками, через маму или дежурную медсестру.

«Держится».

«Состояние крайне тяжёлое, но стабильное».

«Проводят очередное обследование».

Каждое слово било по ней, как молотом, но она жадно ловила их, потому что альтернатива — тишина — была бы невыносима.

К концу первой недели в общей палате она смогла, с помощью медсестры, сесть на краю кровати. Мир поплыл перед глазами, сердце заколотилось бешено, но она удержалась. Это была маленькая победа. Потом она начала, держась за спинку кровати и за стену, делать первые, дрожащие шаги до туалета и обратно. Каждый шаг отзывался болью в шве и адской слабостью во всём теле. Она вспотевала от этого «подвига» и тут же засыпала истощённым сном.

Её приводили в чувство не только лекарства, но и материнский инстинкт, который, казалось, креп с каждым днём, даже в её обескровленном теле. Она должна была встать. Она должна была быть сильной. Для него.

На третью неделю она уже могла самостоятельно, медленно, как столетняя старуха, добраться до двери палаты и обратно. Цвет потихоньку возвращался к её щекам, но глаза оставались огромными, тёмными впадинами, полными немой тоски. Ей разрешили наконец сцеживать молоко — крошечные, драгоценные капли, которые медсестра уносила в реанимацию. Это был её первый, пусть и такой опосредованный, вклад в его жизнь. Это давало ей силы.

Через три недели и два дня после родов её впервые привезли в детскую реанимацию в инвалидной коляске. Не позволили зайти, только подкатили к огромному стеклянному окну, за которым лежали самые тяжёлые дети.

И она увидела его. Второй раз в жизни. Первый — мельком, сквозь пелену собственной агонии. Теперь она могла смотреть.