Мой босс: Испытание чувств

Глава 26.

Шесть лет назад

Пять недель после родов Ариана прожила в странном, липком состоянии, будто время неслось бесконечно быстро и одновременно застыло. Её мир свелся к трем точкам: холодная, промозглая квартира, где она пыталась есть и спать; больничная палата отца, где он медленно угасал в молчании; и детская реанимация, за стеклом которой бился за жизнь её сын.

Именно тогда, когда всё висело на волоске, пришло известие от юриста: сделка по продаже отцовского патента наконец завершилась. После всех бюрократических проволочек и торгов деньги поступили на счет. Сумма, некогда казавшаяся скромной, теперь выглядела фантастическим спасением. Но эйфории не было — лишь ледяное, практичное облегчение. Эти деньги были не победой, а тактическим ресурсом. Единственным оружием в войне за выживание.

Она сняла первую часть, чтобы закрыть самые кричащие долги, оплатить лекарства отцу и внести очередной платеж за квартиру. Остальное решила не трогать, чувствуя — понадобится на самое главное. Она даже позволила маме уволиться с одной из работ, чтобы та могла чаще бывать в больнице. Сама же, едва окрепнув, снова вышла на подработку — не уборщицей, а сортировщицей документов в маленькой фирме с гибким графиком. Это позволяло ей каждый день, строго по часам, приходить к Саше.

Она стояла у кувеза в стерильном халате и маске, наконец видя его не через стекло, а вблизи. Крохотную ручку с катетером. Грудь, поднимающуюся под ритмичным давлением аппарата. Она говорила с ним тихим голосом, рассказывала о чём угодно, пела колыбельные, которые сочиняла на ходу. Врачи говорили, что недоношенные дети чувствуют присутствие матери, и она верила в это фанатично. Это был её долг. Её молитва.

Именно врачи, через неделю после поступления денег, вызвали её на серьёзный разговор. Неонатолог и детский кардиохирург, оба с усталыми, сосредоточенными лицами, показали результаты последних обследований.

— У вашего сына, Ариана, помимо общей незрелости и последствий тяжёлой гипоксии, — начал кардиохирург, указывая на распечатку УЗИ, — обнаружен сложный врождённый порок сердца. Дефект межжелудочковой перегородки плюс коарктация аорты. В его состоянии, с его весом… это критично.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Ариана слушала, чувствуя, как земля уходит из-под ног, но лицо оставалось непроницаемым. Она научилась не показывать страх. Нигде, кроме как у его кувеза наедине.

— Нужна операция, — продолжил врач. — Сложная, рискованная. И чем раньше, тем лучше. Промедление грозит развитием сердечной недостаточности, от которой он, в его положении, просто не оправится.

— Делайте, — немедленно сказала Ариана, и голос прозвучал чётко, без колебаний.

— В этом-то и проблема, — вздохнул неонатолог. — У нас, в этом отделении, такие операции на таких маловесных пациентах… не проводятся. Нужно ждать квоты на федеральный центр, где есть оборудование и специалисты. А квота… это очередь. Месяцы, возможно.

— У него нет месяцев, — констатировала Ариана, и это была не эмоция, а холодный факт.

Кардиохирург кивнул.

— Есть другой вариант. Германия. Там несколько клиник специализируются на кардиохирургии для экстремально недоношенных. Оборудование последнего поколения, реанимация на другом уровне. Шансы… значительно выше.

— Сколько? — один вопрос. Прагматичный. Убийственный.

Врачи назвали сумму. Даже с учётом продажи патента она была астрономической. Но не запредельной. Это был тот самый "ресурс", который она инстинктивно берегла. Деньги покрывали бы саму операцию и первоначальное пребывание в клинике. Но нужны были ещё визы, билеты, проживание для неё и, возможно, матери, лечение после, реабилитация…

— Даже если бы мы смогли провести операцию здесь, — добавил кардиохирург, — реабилитация и последующее наблюдение… У нас просто нет такой системы выхаживания, как там. В Германии он получил бы комплексный уход, который дал бы ему шанс на нормальную жизнь. Здесь… — он развёл руками, и в этом жесте была вся усталость системы, нехватка ресурсов, горькая правда.

Решение созрело в Ариане мгновенно, как вспышка. Оно не было эмоциональным. Оно было единственно возможным. Германия. Это был не просто шанс на спасение сына. Это был её изначальный план, на который теперь накладывалась новая, жизненно важная причина. Бежать нужно было не от прошлого, а в будущее. В будущее для него.

— Я всё понимаю, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо за информацию. Я… мне нужно подумать.

Но думать было не о чем. Нужно было действовать. Она вышла из кабинета с чётким планом в голове. Продать оставшуюся часть патентных денег на операцию и первый этап. Заложить квартиру (мама, узнав, не возражала — в её глазах тоже горела решимость). Найти контакты клиник в Германии. Узнать про визы для тяжелобольного ребёнка. Это был новый, чудовищно сложный проект. Проект "Спасение".

А потом случилось то, что должно было стать последним ударом, но стало лишь горьким, окончательным пунктом в её старом мире. Отец, Александр Петрович, тихо угас в своей палате одной из ночей. Не выдержало сердце, изношенное годами унижений, болезнью и, как она знала, тоской по утраченному достоинству. Он умер, так и не увидев внука, так и не узнав, что его патент, последняя ниточка, стал ключом к спасению этого внука.

Похороны были скромными, быстрыми. Деньги, которые она отложила, снова потекли — на ритуальные услуги, поминки, памятник. Каждая потраченная копейка отзывалась тихой яростью — эти средства могли пойти на Сашу. Но она не могла отказать отцу в достойных проводах. Это был её последний долг перед ним. Перед тем миром, который окончательно рухнул.

После похорон, стоя у свежей могилы под моросящим осенним дождём, с мамой, молча плакавшей у неё на плече, Ариана почувствовала не горе, а странное, леденящее опустошение. Все связи с прошлым были порваны. Отец умер. Марк Вольский был мёртв для неё давно. Осталась только мама. И сын. И цель.